Николай Желунов - Закон о тюрьмах
Господи, Ты не сердись на меня, если что, сказал про себя Гай, рассасывая таблетку. У нее был странно приятный плесневый вкус, — я простой парень, у которого отшибло память, но остался надоедливый инстинкт самосохранения, и мозг, работающий со скрипом. Обещаю Тебе постараться стать когда-нибудь таким же умным, как Вик.
Проглотив таблетку, Вик выцеливал гномика секунды три.
Звук выстрела прокатился над городком, отразился от холмов на другой стороне, эхом ворвался в уши. Загрохотало, заухало так, что Гай схватился за голову. Он зачарованно смотрел, как часовой на башне пошатнулся, по-птичьи взмахнул руками и тяжело полетел вниз.
Пошел, сказал кто-то над ухом. Пошел… Пошел… — зашипело эхо.
— Гай, пора! Вперед! — Вик ударил его в плечо.
Гай вздрогнул.
— Ага…
Ничего не получится, понял Гай. Его тело от головы до кончиков пальцев ног онемело, словно в него вогнали сто шприцев новокаина. Гай вдруг обнаружил себя невесть какую пропасть времени сидящим на корточках и разглядывающим собственное запястье; с ужасом он осознал, что видит не только каждый волосок на коже, но и каждый микроб на каждом волоске.
Это таблетка…
— Вставай! — услышал Гай. Он ощутил своим онемевшим задом увесистый пинок и вдруг понял, что бежит по склону холма над Содомом.
Нет, он не бежал. Летел, словно тень коршуна!
Он был зверем. Расчетливым, хитрым. Очень быстрым и ловким (волк? гепард?). Зверь небрежно сжимал одной лапой вдруг ставшее очень легким ружье, и непринужденно смотрел сразу на две вещи: на белую глыбу известняка в километре впереди и на атакующего Содом Бамбулу. Демон катился правее по склону почти параллельно зверю, и с почти одинаковой скоростью. За ним, погромыхивая на ухабах, неслась платформа с Мясорубкой.
— Йихххааааа! — в восторге закричал зверь, но закричал только внутри Гая. Нельзя привлекать внимание.
Воздух рвался в лохмотья перед зверем. Глубокий песок под ногами пружинил — словно эти ноги были созданы именно для бега по песку.
Удар! Внизу, на окраине города демон врезается в повозку, срывает с нее полог, а там — в куче истрепанных одеял — что-то большое, кричащее, розовое, голое, состоящее из многих частей, и Бамбула хватает это и швыряет в Мясорубку — раз, и два, и три; и летит дальше, и откуда-то слышатся выстрелы, зверю слышно даже щелканье пуль о бронированную грудь Бамбулы, и зверь плачет, хихикает и вопит нечленораздельно, а известковая глыба уже совсем близко, зверь прыгает за нее и пластается на камнях. Ему отлично видно отсюда, как Бамбула сворачивает шею здоровенному полуобнаженному бородачу (как же так, он ведь не должен убивать — успевает подумать Гай на дне сознания зверя), зверь видит, как еще один бородач — на этот раз весь затянутый в кожу — выпускает в демона заряд из гранатомета с расстояния в несколько шагов, и Бамбула, слегка покачнувшись, быстро идет на этого второго бородача, лицо того зеленеет, он бросается бежать, но руки демона вытягиваются, становятся трехметровыми, пятиметровыми, десятиметровыми, и бородач уже летит в Мясорубку, и туда же летят женщина в цветастом передничке, уронившая в пыль прутик с мясом, и голый похмельный толстяк, и любознательный парнишка, ковырявший труп, и сам труп летит в Мясорубку; демон работает быстро, вот уже Мясорубка забита телами, словно слив городской канализации мокрой листвой. Зверь в возбуждении ерзает в своей пыльной известковой дыре. Третий бородач вырастает перед демоном из-под земли у выхода с площади. Он успевает выпустить целую обойму из револьвера в круглые пустые глаза Бамбулы, но пули не могут причинить стальным глазам вреда — они стекают по щекам демона свинцовыми слезами, третий бородач превращается в мешок переломанных костей, и летит в багровую тьму.
И тут, как по сигналу, сопротивление прекращается. Все, кто до этого момента пытался подстрелить Бамбулу, бросаются наутек. Выстрелы стихают. Крики стихают. Всё стихает — в слежавшемся воздухе только шелест шагов, частое дыхание бегущих, да где-то в лабиринте палаток с надрывом плачет младенец. В этой тишине зверь кладет ствол парализатора на выщербленный, словно изгрызенный каким-то чудовищем край глыбы и взводит курок.
Идут. Тяжело карабкаются по склону. Чумазые, потные, все какие-то черные, многие — только из постели, в чем мать родила. Почти все побросали оружие, вот идиоты! Небо, откуда такие уроды-то? У каждого в лице что-то скотское. Вон тот похож на свинью — жирный, лоснящийся, рыло пятачком. Рядом с ним — по пояс голый, весь покрытый татуировками здоровяк с вытянутой конской мордой. Лысая девушка с лицом и кожей змеи. Источенный временем старик с длинными руками, вылитый орангутанг. Бык. Еще несколько свиней. Трясущийся от страха козёл.
Почему-то именно девушка со змеиным лицом пробуждает в звере особую ненависть, а через пару секунд эта ненависть уже прыгает черным огоньком с одной бегущей фигурки на другую, и вот уже они все горят на бегу — черные черным огнем, зверь моргает — огонь становится болотно-зеленым, небо — томатным; он моргает еще раз — пламя синеет, и небо теряет всякий цвет.
Ближе. Еще ближе.
Зверь плавно, не дергая, нажимает на курок, и женщина-змея с шипением падает в песок. Никто не останавливается. Зверь стреляет снова и жирный боров в китайских шелковых трусах валится, хрюкнув, на спину. Бегущим не видна засада — оружие зверя бездымно — обезумевшему от страха стаду кажется, что их расстреливают со спины.
— Ну давайте, с-с-суки…
Бык получает парализующий заряд в лоб, и падая, сворачивает шею. Зверь-стрелок неосознанно выбирает наиболее опасных, и тех, у кого заметно оружие. С другого края долины тоже слышны выстрелы — Вик встречает тех, кто побежал в его сторону.
По зверю открывают ответный огонь, пули шлепаются в песок, они прыгают вокруг как лягушки, камень горячо брызжет в лицо, но зверь не боится, он уверен в своей неуязвимости, он вспоминает Вика, и встает из-за камня; с жесткой ухмылкой, выпрямившись во весь рост, он идет навстречу стаду и хладнокровно расстреливает противников одного за другим, и вот стадо поворачивается, и бежит куда-то еще, они все струсили перед ним, момент торжества, зверь бежит следом и палит, палит, палит… песчаный склон усеян обездвиженными телами — словно на каком-то чудовищном пляже взорвали бомбу. Зверь вдруг осознает, что перед ним никого нет, все кончилось, но он не может остановиться, он стреляет по телам, пока в голову ему не приходит идея получше, и тогда он бежит в город.
Зверь заглядывает в палатки и шалаши, он ищет людей, но их нигде нет, и он рычит, в ярости пиная разбросанные вещи. Неужели все? Он ведь чувствует запах людей. Они где-то здесь, вокруг… Сильный запах множества потных, давно немытых тел… человеческих отходов… Рывком зверь открывает дверь одного из двух стальных бараков, и видит… даже зверю трудно сначала осмыслить то, что он видит.