Александр Маркьянов - Законы войны

Сашка кивнул. Он вдруг понял… что все то, что он думал про штабы и про штабных — чушь все собачья. Он представил, каково сейчас этому человеку… он то сам просто принес раздолбанный компьютерный диск, сам не зная, что там находится, правда или ложь. А этот адмирал послал шестьдесят человек в бой на основе этой информации — и половина из них, даже больше — погибла. И каково это?

— Я все понял. Однако…

— Что — однако.

— Я не могу притворяться, господин адмирал.

Наместник посмотрел на него, как будто видел впервые, покачал головой

— И что же мне со всеми с вами делать…

Борецков стоял навытяжку, ничего не отвечая.

— Притворяться не можете… а воевать можете? По-настоящему.

— Так точно.

— Я не знаю, сколько все это займет. Будет плохо — я не знаю, насколько.

— Неважно, господин адмирал.

— Тогда приказ тот же. Возвратиться в расположение, служить и ждать. Я вспомню о вас, когда будет необходимость.

— Есть… господин адмирал, а вы правда уходите?

Человек в черной форме военного моряка кивнул

— Правда. Кто-то должен ответить за то, что произошло. И он ответит.

Сашка снова отдал честь.

— Служу России и Престолу!

— Господь с нами. Идите.

Кронштадт, кладбище

28 июля 2016 года

Говорят, что у победы сто отцов, поражение же всегда сирота. И это верно. Очень сложно даже психологически — признать тот факт, что тебя обыграли. Просто разыграли и выбросили в «бито». Кто-то оказался умнее, хитрее, дальновиднее тебя. Особенно тяжело это признать, служа на флоте. Еще тяжелее — осознание того, что из-за твоего промаха — погибли люди.

Самое плохое было то, что меня, в общем то никто ни в чем особо и не винил. Все понимали: бывает всякое. Не все сражения можно выиграть, главное — выиграть войну. Не всех можно сохранить… бывают потери, и потери бывают страшные. Сотню лет назад — в команде любого боевого корабля была так называемая «группа борьбы за живучесть». Когда они спускались в трюм — его задраивали наглухо. И там, затапливая и контрзатапливая отсеки, они тоже вели войну, добиваясь того, чтобы корабль находился на ровном киле столько, сколько это возможно. Вентиляции в этих отсеках не было — и чаще всего они погибали, от отравления углекислым или угарным газом даже если команда выходила победителем из боя. Потом, когда историки начинают описывать этот бой — про судьбу этих матросов никто не напишет. Они расходный материал — то, что мы забыли. И слава Господу, что забыли.

— На кра-а-а-а-ул!

Уставным движением — винтовки взлетают на руки

— Цельсь!

Небо — под прицелом. Никогда не задумывался о смысле такого салюта — выстрел в небо. Это что — в кого мы стреляем? На ком — вымещаем? Кому — мстим?

— Пли!

Хрястнул залп. Стая чаек — взвилась в небо. Чайки жирные, сытые…

— Пли!

Как братское кладбище. Давно не было таких потерь.

— Пли!

— Было бы легче, если бы хоть кто-то — дал мне пощечину. Начал бить меня, рвать мундир — хоть кто-то: жена ли, сын ли. Так было бы намного легче, поверьте. Потому что сейчас я чувствую себя как банкрот, который никогда не расплатится…

— Пли!

— Сударь.

Я остановился. Рядом стояла женщина. Высокая, едва ли не с меня ростом. Глаза под черной вуалью, скромное платье…

Одна из вдов.

— Господа, прошу простить…

Мы шагнули чуть в сторону. Чайки кружились над кладбищем, спугнутые залпами. Почему то они прилетали именно сюда. Да, конечно, тут можно поживиться хлебом… но я не верю в такое объяснение. Чайки — живут с нами, они провожают нас в поход и встречают нас из похода. Может быть, они просто скучают по нам…

— Чем могу, сударыня…

— Я жена старшего мичмана Топлякова… женщина запнулась — вдова… Он был в вертолете.

— Сударыня, я…

— Нет, нет. Не надо. Послушайте меня, хорошо?

— Да, сударыня.

Она усмехнулась каким-то жестким, мужским смешком.

— Знаете, сначала я хотела вас убить. Ненавидела вас. Сильно… вы не представляете как. Потом — я просто не хотела идти. Забыть это… как страшный сон. Но потом… вы слушаете меня?

— Да, сударыня

— Мой сын меня спросил вчера… Знаете, что он спросил меня вчера?

— Нет, сударыня.

— А папа победил? Вот что он меня спросил.

Женщина пошатнулась, я поддержал ее — но она отбросила руку

— Нет, нет. Все в порядке.

— Уверены, сударыня?

— Уверена. Я знаю, вы не можете вернуть мне Володю. Я знаю, что мой сын на следующий год станет гардемарином, и если я отдам его в другое место, то я разобью его жизнь. Ничего не изменить, понимаете.

— Понимаю. Да, понимаю.

— В ваших силах сделать так, чтобы мой сын — прожил долгую жизнь, за себя и за своего отца — женщина схватила меня за руку — пообещайте мне одно! Пообещайте, что убьете их всех! Всех, до последнего человека.

— Сударыня. Этого я не могу обещать.

— Подонок!

Я не уклонился от пощечины

— Но я могу пообещать другое. Мы победим. Это я вам обещаю…

Женщина ничего не сказала, теперь она просто плакала

— Честь имею, сударыня. Позвольте сопроводить вас до машины…

Жертвоприношение — в качестве жертвы здесь оставалась часть моей души — состоялось. Осталось еще одно…

Кронштадт, академия ВМФ

29 июля 2016 года

Военно-морское министерство, Академия. Трибунал.

Зная меня — а кому, как не матери моего сына меня знать — Ксения подготовилась к моему визиту в морское министерство. Высочайшее присутствие при рассмотрении рапорта — это вам, господа, не баран чихнул. Среди присутствующих — действующий начальник разведки флота, тайный советник, барон Вильгельм фон Врангель-Луденгоф Шведский, морской министр, князь Павел Викторович Гагарин младший, член Правительствующего Сената, член Военной коллегии, барон Александр Фридрихович фон Ганн, которого я знал лично, председательствующий в Высшем дисциплинарном присутствии при Правительствующем Сенате, тайный советник Коваленко — единственный, кого я не знаю лично. Состав более чем достаточный для рассмотрения рапорта о прошедшей военной операции, пусть и закончившейся большими потерями, а так же осложнениями политического рода.

Пока участники процесса рассаживаются по своим местам — позвольте, немного расскажу о процедуре.

В военно-морском флоте — еще Колчак ввел процедуру, аналогичную «разбору полетов» в авиации. Собственно говоря, первые трибуналы по проведенным операциям (не путать с военным судебным присутствием) — прошли на авианосцах, потом это с оговорками распространилось на весь флот. Сопротивление этому нововведению было яростное, многие офицеры сочли оскорблением то, что их действия разбирают посторонние лица. Но трибуналы — имели большой смысл, и это показали наши совместные походы с американцами в Тихом Океане против Японского Императорского флота. В условиях недостаточности реальной практики — такие вот критические разборы — позволяли как можно большему количеству офицеров получить опыт а чужих примерах и чужих ошибках. А лишним — это никогда не бывает.