Повелитель Хаоса. Том 2 - Илья Соломенный
— Макс? — осторожно спросила Настя.
— Это моё, — глухо сказал оборотень. И, прежде чем кто-то успел что-то сказать, ударил по кнопке, закрывая двери, — Едем дальше!
Мы, конечно, тупили, что не обследовали эти места, не выходили на разведку, но…
Господи, как же всё происходящее было жутко!
Двенадцатый этаж. Двери лифта снова открылись — и я замер.
Снова длинный коридор, стены, выкрашенные краской болотного цвета, облупившейся пятнами, под которыми проступала старая штукатурка. Линолеум с вытертыми до белизны дорожками. Двери с табличками: «Спальня 4», «Спальня 5», «Игровая», «Воспитательская». На стене — стенд с выцветшими детскими рисунками и надписью «Наши достижения». Пахло подгоревшей кашей, хлоркой и мокрыми тряпками.
Это место я узнаю всегда — детский дом номер тринадцать…
Мой детский дом.
Я прожил здесь четырнадцать лет! Я каждый день бегал по этому коридору, получал здесь подзатыльники, прятал под матрасом сигареты, дрался, мирился, плакал по ночам в подушку, когда был маленьким…
В конце коридора, у поворота к лестнице, мелькнула фигурка — маленькая, тоненькая, со светлыми волосами, собранными в два кривых хвостика. В голубом платье, которое ей было велико на пару размеров. Девочка выглянула из-за угла, посмотрела на меня огромными синими глазищами — и тут же спряталась.
— Даша!
Я помню это платье! Нам его отдали из пожертвований, и она отказывалась его снимать целую неделю, потому что оно было «как у принцессы»…
Я шагнул из лифта, даже не успев подумать. Ещё шаг — фигурка снова мелькнула, теперь уже в дверях спальни номер пять.
— Кедр! — тяжёлая рука легла мне на плечо и рывком дёрнула назад, в кабину, — Стой! Ты куда⁈
Макс держал меня так крепко, что я не смог бы вырваться, даже если бы захотел.
А я хотел… Очень хотел!
— Там… — я задыхался, — Там…
— Я вижу, — тихо сказал Макс, — Вижу, что там что-то есть. Не надо, Андрюха. Не ходи туда.
Двери начали закрываться. Я в последний раз увидел, как маленькая светловолосая фигурка выглядывает из спальни и машет мне рукой — а потом латунные створки сомкнулись.
Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на своё отражение в зеркале на задней стенке кабины. Бледное лицо, расширенные зрачки, трясущиеся губы.
— Это… — выдавил я, — Это уже моё.
Макс с Настей ничего не ответили.
Какое-то время мы просто ехали — куда-то, ведь никто из нас не нажимал кнопок.
Коммуналка пятидесятых — память деда, который живёт в высотке. Казарма и отец, орущий на ребёнка — память Макса. Мой детдом и Даша. Квартира Иры с её родителями. Настя, маленькая, у детского велосипеда. И мужик в спортивном костюме, который на прошлой неделе попал к соседям своей бабушки.
— Она берёт то, что у нас в головах, — произнёс я.
Макс и Настя повернулись ко мне.
— Аномалия, — пояснил я, — Она берёт эти этажи из нас, из нашей памяти.
— Охренеть, — тихо выдохнула Настя.
— И очевидно, что она выбирает — Ире она подсунула родителей. Мне… — я сглотнул, — Мне подсунула то, за чем я бы пошёл хоть куда. Вы… Вам, наверное, тоже… Причина может быть разной, но… Она точно знает, на что мы клюнем.
Макс медленно кивнул.
— Похоже на правду, — пробормотал он, — Только что нам с этого? Как это поможет найти нексус?
На это у меня ответа не было.
Мы катались ещё, наверное, полчаса. Этажи менялись — какие-то я узнавал, какие-то видел впервые: больничная палата, пустой школьный класс, тёмная сырая подворотня, деревенский дом с печкой.
Зато их явно узнавали Макс с Настей, так как бледнели всё сильнее…
А я каждый раз смотрел в концентрации — и каждый раз ничего не находил, поэтому в конце концов сдался, и нажал «2».
— Почему туда? — спросил Макс.
— Потому, что это единственное место, где точно не наша память, — ответил я, — А какого-то деда. Может, там нас не будет цеплять?
Двери открылись в ту же коммуналку — и на этот раз мы вышли и осторожно двинулись в сторону кухни.
Никто нас не остановил. Жильцы — пара женщин в платках и тот мужик в майке — мельком посмотрели на нас и тут же вернулись к своим делам. Мужик курил у форточки, одна женщина мешала что-то в огромной кастрюле, другая развешивала бельё.
Совсем как живые, @#$%! Морщины, щетина, жёлтые от табака пальцы, пятна на халатах. Если бы я встретил их на улице, никогда бы не подумал, что они ненастоящие!
А у крайней плиты, у самого окна, стояла старуха.
Маленькая, сгорбленная, в тёмном платке и стоптанных войлочных тапках. Она что-то жарила на чугунной сковородке — что-то, что шипело и плевалось маслом, — и всё время бормотала себе под нос.
Только я не понимал ни слова.
Это был не русский. И вообще не какой-то знакомый мне язык.
— Чего она говорит? — шёпотом спросила Настя.
— Без понятия, — так же шёпотом ответил Макс.
А я молча сосредоточился на руне. Почувствовал, как под кожей на предплечье дрогнули тонкие нити, как они потянулись к старухе…
И над её головой начали складываться буквы.
Кривые, неровные, прыгающие вверх-вниз, ещё хуже, чем у Фырка. Часть букв налезала друг на друга, часть висела вверх ногами, а некоторые и вовсе тут же рассыпались золотистой пылью.
«…ВСЁ ЧУЖОЕ! НЕ ТО МАСЛО! СОСЕДЕЙ НЕ ЗНАЮ! НЕ МОИ СОСЕДИ! ЭТО ВСЁ ЖЕЛЕЗКА, ОНА НАС СОБРАЛА! ОНА ВСЁ ЗАПИСЫВАЕТ! И ПЕРЕПИСЫВАЕТ! ПЕРЕПИСЫВАЕТ! ПЕРЕПИСЫВАЕТ!..»
Последнее слово повторялось снова и снова, быстрее и быстрее, пока буквы не слились в сплошную золотую полосу и не осыпались искрами на плиту.
Старуха замолчала, перевернула что-то на сковородке. Затем подняла на нас глаза — водянистые, выцветшие — и снова забормотала на своём непонятном языке.
У меня по спине потёк холодный пот.
— Андрюх? — Макс тронул меня за плечо, — Ты что-то увидел?
Глава 15
Я кивнул, и потащил друзей обратно, пересказав всё слово в слово.
Мы остановились у лифта и какое-то время просто стояли, переваривая услышанное.
«Железка — записывает и переписывает»
Я снова и снова прокручивал в голове эти слова, и мысль, которая крутилась где-то на краю сознания, всё никак не хотела оформиться. Что-то было не так. Что-то не сходилось во всей этой картине с самого начала.
— Слушайте, — наконец сказал я, — А что, если это вообще не нексус?
Макс поднял на меня тяжёлый взгляд.
— В смысле?
— Ну смотрите — я не вижу ни одной аномальной струны. Ни здесь, ни снаружи, ни в