В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский
— Либо тебе послышалось, либо я и сам не помню, — сказал Вадим. — Долго ты будешь мусор свой обнюхивать? Давай включай уже кино, загрузился комп.
— А вдруг листок какой-нибудь важный? Нет, нельзя, погоди. Ты садись, Вадим, а я сейчас пойду выброшу и проверю. Не трогай, пожалуйста, ничего.
Шугпшуйц вышел, забухал по лестнице, а Свержин сел на катающееся кресло и повертелся на нём. Новинки, и даже давно устаревшие новинки земной цивилизации проникали в Предзонье не массово: старого крепкого хлама и так хватало, а дел поважней хватало вдвойне. Но штука здоровская, можно ездить по всей комнате. И крутиться, как на пианинном стульчике, разглядывая мир без излишних движений шеи. Ненадёжно сидеть, но приятно.
Запрещённая радиостанция «Радио Zona» была обустроена в одном из старых крепких частных домов деревни Капустино, разжалованной военным городом задолго до Беды из основоположников в сателлиты. Это был внутренний самый край стабильной нейтральной полосы. Северо-восточные комнаты дома Зона пересекала, а на втором этаже, в комнате напротив комнаты Шугпшуйца, сидела даже на радиоле злая гитика, заставленная стульями, как рассказывал сколько-то времени назад Свержину Шухарт, в обустройстве радиостанции принимавший участие. То есть, значит, прямо за стеной от Свержина живёт «крыжка». Поправка: за двумя стенами, через коридорчик... Студию сделали в подполе, на первом этаже жили Арсенгалиевы, на втором этаже обитал Шугпшуйц. Здесь, в его комнате налево от Зоны и крутился сейчас на кресле Вадим. И эту гитику, «крыжу», всей внутренностью чувствовал. Почуял её ещё на подходе. «Арнольд», «арнольд» ...
Дом до Беды принадлежал, видимо, какому-то бракуше-куркулю. Двухэтажный, но приземистый, основательный, но невидный. Асфальтированный дворик, мощный забор, а вокруг — чёрные старушечьи избы, корявые яблоневые сады. Улица тупиковая, но проезд толсто засыпан шлаком. Локаль вроде бы летняя, или поздняя весна, тепло. С астраханской стороны по нейтралке сюда не доберёшься, граница с Зоной сложная, бугристая, а с беженской — далеко и неудобно: через руины знаменитой горелой телевышки и старой комендатуры под сенью гари на машине честно, без мзды, по патрулируемым улицам села не проедешь, а пешком напрямик, как шёл сейчас Вадим, идти намучаешься, потому что всё завешано-зазеркалено в деревенской застройке, и целых пять времён года и суток на пути впридачу... Так что вещай, жирняга, неси свободное слово, и, главное, спасай ходил, если Матушка позволит. Не раз и позволяла. Главное, чтобы антенну твою драгоценную, на которую всем миром собирали, ветерком со страшной улицы Толбухина не унесло. Как мы её всей артелью к танку на третьем этаже привязывали. Это же эпик, сага «Вавилонская телебашня». Сумасшествие. А оно вон как.
А ты говоришь — не ваш Шугпшуйц, заметил Бубнилда. Ради кого бы вы ещё двумя артелями купно так рисковали?
Шугпшуйц забухал по лестнице обратно, вошёл в комнату, сияя и потрясая какой-то мокрой спасённой бумажкой.
— Ну, слава богу! — сказал Вадим. — Поздравляю! Не пропало для истории!
— Вот ты, Фенимор, смеёшься, а это важный автограф. Я её две недели искал... Ну, в общем, сейчас будем смотреть. Ты пить, перекусить чего, нет? Ты правда до завтра останешься?
— Иначе меня соседи твои убьют, а я не хочу умирать. Positive reply.
— Давай тогда чайку? Или кофейку?
— Кофейку — давай.
Шугпшуйц достал из тумбочки хорошо закопчённый высокий чайник. Не электрический.
— Растворимый, — сказал он, заглядывая в чайник. — Но настоящий, бразильский!
Не электрический чайник.
— Понятно, давай бразильский... Погоди. Ты на чём его? Погоди! — сказал Вадим. — Не на огне же?
— В смысле — «на чём»? Чайник кипячу? У меня спиртовка хорошая, фирменная. А что? Ты что?
— Блядь, Семён Семёныч! — негромко проговорил не Вадим, и даже не Свержин, а сразу Фенимор, и медленно вскочил с кресла. — У тебя за стеной через коридор живая «крыжка». Ты что творишь, писатель? Нобелевки посмертно не выписывают!
Шугпшуйц — в одной руке чайник, в другой крышка от него, на лице тупое внимание — сел своей толстой задницей на подлокотник своего благодарственного кресла.
— А что? — спросил он снизу вверх замирающим голосом.
— Ты что, всё время спиртовку палишь здесь? — спросил Фенимор.
— Ну да... А что?
— Все эти полгода?!
— Ну не полгода, сколько мы тут? Четыре месяца.
— Сиди и не двигайся, — сказал Фенимор. — Семён, я серьёзно.
Шугпшуйц кивнул.
— Моргать можно, — всё-таки разрешил Фенимор. Он на пятках вышел в коридорчик. Дверь в комнату с Зоной была прикрыта. Открывалась она от Фенимора, в комнату. Граница Зоны была сразу за дверью, левее касалась стены и захватывала северный угол дома целиком, правее — изгибалась и отдалялась. Фенимор постоял, даже руку к двери, хорошей, деревянной, не как нынешние, фанерные, приложить был готов, но не рискнул, и быстро спустился вниз, к Арсенгалиевым.
Мурад и Лиля что-то писали в одинаковых общих тетрадях, Лиля прилежно, за столом, с виду восьмиклассница максимум, а Мурад — разлёгшись на диване, с босыми ногами на стене, лысиной к входу.
— Вадик, что? — спросила Лиля, подняв голову.
— Так, Арсенгалиевы, — сказал Фенимор. — Вы же знаете, что у вас наверху живая «крыжка»?
— Конечно, — сказал перевёрнутый Мурад. — Мы туда ни-ни, что ты. А дети тем боле ни-ни, когда приходят. Андрей её через потолок чувствует. Ругается на неё. Зато прикрытие, она же стационарная, помечена на всех картах, никто не сунется в Зону через нас выйти. Так и задумано.
— Ну молодцы вы, что уж там, ребята, — сказал Фенимор. — Специалисты по артефактам. Конспираторы эфирные. Я даже не буду про карты... Еду ты, Лиля, на чём готовишь, позволь спросить? Чай кипятишь на чём? А ты — шашлык свой жарить собрался где?
— Готовлю на плитке, — ответила Лиля, помолчав. — Вы же с Петровичем и прислали. С электротоком у нас ни разу сбоя не было, здорово провели.
— Бог благословен, и Матушка милостива! —