"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Зарубинские брови сперва резко вверх пошли, потом грозно сдвинулись вместе.

— А тебе на что? Здесь развлечений мало?

Тон его показался мне грубоватым и властным. Кудри растрепались у лица, ну чисто разбойник, спорить с таким опасно.

— Я хочу купить акции российских железных дорог. Промышленность стремительно развивается. Машинные перевозки идут в гору. Сам понимаешь, капиталы должны работать на перспективу.

Зарубин двумя пальцами потеребил колючий подбородок, в глубокой задумчивости посмотрел на меня.

— А я давеча сговорился с Никитой Кузьмичом вложиться в хлопковые бумаги. Зря, поди? Но уж больно дешев миткаль показался, сам в руки лез.

— Ничего не зря! – похвалила я. – По моим расчетам до конца века на бирже можно денежек поднять без нагрузки. А дальше – хм…

— Что же дальше? – жадно спросил Зарубин.

Чтобы сбить волнение, я принялась по комнате ходить, склонилась к цветочным горшкам на окне.

«Хорошая хозяюшка Василиса Андреевна! Домик у нее - загляденье».

— А дальше, мил друг Илюшенька, народ захочет заводы и фабрики в свои рабочие руки взять, а владельцев того… под стражу или в расход.

Оглянуться хотела, а Зарубин уже талию мою стиснул железными лапищами и в самое ухо дышит.

— А ты случайно не из этих будешь, которые против царя и министров протесты готовят? Бомбы еще мастерят втихушку? Больно разговорчива и сметлива, как я погляжу. А речи опасные ведешь.

Хоть из объятий его выбраться не могла, ответила жестко:

— Я сама по себе, Илья Гордеевич! Даже Богу молюсь на свой лад. Историю изменить не могу, разве что наперед вижу, как оно будет в России через тридцать лет.

— Старец Егорий тоже пророчить горазд. У него набралась фантазий?

— А сам не видишь, что происходит? Сколько покушений на Александра Второго уже было?

— Замолчи, глупая!

— Молчу. Я молчу. Позвольте последнее слово сказать вам, Илья Гордеевич! Сейчас, конечно, самое время богатеть. Ткани производить и посуду, дешево покупать, дорого продавать товар, спекулировать акциями. Только при этом не худо бы и простым людям помочь – тому хлеба, этому дровец, на заводе улучшить условия, детский труд исключить или максимально облегчить. Общежития, школы, больницы… Может, потом кто-то вспомнит добро, укроет в избе, поделится редькой с квасом. Первая революция будет в 1905 году. Забастовки, протесты, выстрелы...

Я сделала короткую паузу и быстро добавила.

— Так старец Егорий предрек. И у меня есть основания ему верить.

Зарубин потерся носом о мои волосы на виске, спустился пониже, зубами поймал сережку, и талию уже не сжимал ровно клещами, а нежно поглаживал.

— А если Егорий таков мудрец, отчего деда тебе не сыщет?

— На всякого мудреца довольно простоты, - медовым голоском протянула я.

— А сдается мне, нет никакого деда – ты себе оправданье ищешь, чтобы по свету порхать да попадать в разные переделки. Видел я на сцене твою натуру…

— Да, - улыбнулась я, закрывая глаза, - люблю жить во всю силу, петь во весь голос, танцевать до упаду и лакомиться от души вкусными яствами. Птиц люблю и детей, книжки на белой бумаге читать и в одежду красивую наряжаться. Музыку слушать и картины смотреть. А еще с хорошими людьми говорить и смеяться. И даже спорить слегка…

— Меня полюби, - глухо сказал Зарубин. – Хоть на пару дней.

Я повернула голову, встретившись губами с его мягкими светлыми усиками.

— А сам-то полюбишь меня… на пару дней?

— Можно и дольше, как сердце прикажет, - ласково прошептал он.

Взялся целовать и пуговки расстегивать на моей блузке, но я воспротивилась.

— Мне бы помыться с дороги.

Зарубин счастливо хохотнул.

— И я не лучше, айда на лыву купаться.

— Сейчас? А это далеко?

— Близехонько через луг. Я же тебе про целебный родник рассказывал.

— Так мы лечиться пойдем? – рассмеялась я, чувствуя во всем теле сладкую истому предвкушения.

Так много обещали искрящиеся зарубинские глаза и полные влажные губы. Все возьму и сама ни в чем не откажу.

С головой в омут.