Фантастика 2026-189 - Алекс Бредвик

Игорь задумался, что же ему делать. А комиссар не терял времени. Он подозвал своего человека и велел ему достать наручники:

— Попрошу вытянуть руки, ваше превосходительство, — сказал он чрезвычайно довольно. — И поехали…

— Он никуда не поедет… И не будет арестован.

Вдруг на вокзальной платформе раздался ясный, ровный голос. Он был непоколебим, и в нём как будто звенела сталь, причём совсем не мелодично. Все повернулись, присмотрелись. Игорь повернулся ещё раньше и увидел Её.

На ветреном вокзале стояла девушка в самом обыкновенном, заурядном и грубом сером платье. На ногах у неё были туфли без каблучков и чёрные колготки.

У девушки была длинная, лебединая шея и прекрасное личико, немного детское, но при этом крайне изящное. Её волосы, чёрные как смоль, были завязаны в хвостик. Он трепыхался на ветру, как и чёлка, то и дела налезавшая на её глаза, отчего неизвестная девушка часто моргала.

Глаза у неё были чёрные. Блестящие. Игорь замер. Грохнуло сердце. В голове пронеслось: Лена. А губы прошептали:

— Елисавета…

— Ах? — тут комиссар, который первое время был растерян после появления девушки, пришёл в себя. Он собрался, свёл руки у себя за спиной и спросил немного нервным голосом, которому он насилу попытался придать уверенности, но получилось только прибавить децибел:

— Вы Елисавета Трубецкая, я так полагаю? Что вы…

— Я пришла забрать моего брата, — заявила девушка.

— В-вот как. В таком случае я вынужден сказать, что сделать этого нельзя! — он выпятил грудь.

Девушка тихо вздохнула. Тихо, и в то же время казалось, что её нежный вздох на мгновение заглушил ревущий вечер. Елисавета прикрыла глаза, словно человек, который очень нехотя собирается взяться за что-то очень утомительное, и, спустя пару секунд, заговорила:

— Как ваше имя? — спросила она механическим голосом.

— Моё имя? — растерялся комиссар. — Матвей Григорьевич…

— Род?

— Ах?

— Из какого вы рода? — спросила девушка.

Мужчина смутился и сказал немного тише:

— Куприн… По фамилии.

— Куприн… Насколько я помню, ваш рад находится в IV родовой книге, так?

— Да… Так и есть, — немного потерянно, словно сам не уверенный в статусе своей семьи и вообще ни в чём ответил мужчина.

— В таком случае я напомню, что род Трубецких находится в первой книге и принадлежит к наивысшему рангу столбового дворянства, которое было им даровано ранее семнадцатого века. Наша семья одна из древнейших в Империи и кроме всего прочего наделена привилегиями великого князя… Какое вы имеете права арестовывать Великого князя? — быстро спросила девушка.

Мужчина совершенно растерялся:

— Я… Я исполняю волю Министерства, его высоко…

— Военного министерства, хорошо, — кивнула девушка.

— Военное министерство обладает правом распоряжаться всеми военными чинами… И в то же время согласно указу 1712 года, навеки закрепившего права Русского дворянства, наказывать и принуждать верховных или столбовых дворян, а именно входящих в первую родовую книгу имеет права только сам Император и лишь в том случае, если с этим выразили согласие четыре и более прочих великих рода… — девушка выдохнула. Потом добавила:

— У вас есть необходимые документы для ареста?

— Я… — мужчина был белее пасмурного неба. Он не мог выговорить не слова, он мялся, и тут сработало верно что-то инстинктивное, присущее всем государственным служащим, — Игорь замечал за ними такое не раз и не два, — мужчина поклонился и воскликнул хрипло:

— Прошу извинить! Мы совершили чудовищную ошибку. Мы… — пауза, дрожь. — Всё возместим…

— Хорошо. Тем не менее, мы сообщим об этом происшествии в министерство, — сказала девушка.

— Разумеется… — прохрипел комиссар.

— Прошу ещё раз нас… Извинить, — он опустил голову, отчего нос мужчины показался ещё больше, махнул рукой своим подчинённым и пошёл вместе с ними прочь. Когда процессия ушла на приличное расстояние, Игорь повернулся и посмотрел на девушку. Снова дунул ветер. Елисавета поправила волосы и, так ни разу не посмотрев на брата за всё время разговора, сказала ему:

— Идём, — развернулась и пошла.

Игорь попрощался с Кирсановым и Скоморохиным, — обещая ещё встретиться с ними ближе к вечеру, всё обсудить, — и последовал за ней. Вместе они прошли безлюдный вокзал — платформа была особенная и обособленная, для военных нужд, — и вошли в просторное помещение, с высоким потолком и мраморной плиткой. Пошли дальше. Туфли девушки звонко, но как-то совсем не ритмично, а скорее механически стучали о мрамор.

Она шла спереди, Игорь — у неё за спиной, причём на каком-то излишне большом расстоянии почти девяти метров. Брат и сестра совершенно ничего не говорили, пока не вышли на улицу. И снова Игорь увидел Москву — большую, с широкими дорогами и расчудесными фасадами у зданий, прямо как в Париже.

На улице было немного людей. Опять же, квартальчик был особенный. Обособленный. Елисавета прошлась к единственной припаркованной прямо у панели чёрной машине и села в неё. Игорь последовал за ней и прикрыл дверь.

Воцарилась тишина.

— Спасибо, ты меня выручила, — сказал спустя секунду Игорь

— Ничего. Забирать тебя из тюрьмы слишком…

— Неудобно? — завершил её фразу юноша. Девушка кивнула.

— Не знал, что ты так хорошо разбираешься в законодательстве. Неужели ты готовилась меня выручать?

— Я не разбираюсь, — отвернулась Елисавета.

— Про законы… Я всё это выдумала, — заявила девушка и снова поправила чёлку…

Столичная, либо же московская усадьба Трубецких располагалась немного за городской чертой, в окружении прочих богатых дворянских домиков, словно главный алмаз в золотом ожерелье, но при этом ограждённая от них несколькими аршинами зелёных лугов и опрятным заборчиком.

Летом все эти зелёные просторы благоухали цветочной россыпью, но ныне стояла осень, и неровный газончик без конца и края смотрелся немного странного под высоким голубым небом, словно картина сюрреалиста. Он бежал пару километров, потом машина заворачивала за холмик, и за ним, на ещё одной возвышенности, открывалась уже сама усадьба — яркий белый особняк с фасадом из восьми колонн.

Он был построен много лет назад одним известным итальянским архитектором, в те давние времени, когда итальянская архитектурная мысль восхищалась гомеровским изяществом, и не пыталась, следуя веяниям модернизма, создать