"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез
Рэйвен мягко улыбнулась и провела ладонью по округлившемуся животу. Совсем скоро в этом мире появится еще одно чудо.
Высоко на холме, над которым когда-то кружили вороны предзнаменований, стоял одинокий силуэт. Алекс. Он пришел сюда на рассвете, как делал это часто. Он не жил в городе. Его домом были бескрайние, зеленеющие равнины, оживающие леса на горизонте, тихие тропы, где теперь селились семьи переселенцев. Он был тенью на границе света, шепотом в листве, необъяснимым ощущением безопасности, что витало в воздухе. Для людей он стал легендой, историей, которую рассказывали у костра: о Золотом Кузнеце, который принес дождь на пустоши и отвел тьму. Его редко видели, но всегда чувствовали.
Алекс смотрел, как первые лучи солнца золотили башни Вольного города, как дымки из сотен печных труб поднимались в розовеющее небо. Он видел не камни и черепицу, а само будущее — хрупкое, драгоценное, выстраданное. Он был его защитником. Не правителем, не судьей, а стражем. Тем, кто стоит на пороге и не дает старому ужасу переступить через него.
Он опустился на одно колено и положил ладонь на землю холма. Под его прикосновением, тихо и без усилия, сквозь траву пробились и распустились три нежных синих цветка — там, где раньше была лишь пыль да острый камень. Жизнь, простая и совершенная.
Восход разгорался, заливая мир теплым светом. Алекс поднял голову, и на его суровом, исхоженном ветрами лице появилась улыбка. Спокойная и безмятежная. Радость за Пустоши.
Которых больше не существовало. Ее съели корни трав, ее смыли дожди, ее забыли песни новых детей. Была новая жизнь. И он, наконец, обрел в ней свое место.
— Я бежал от своего прошлого, чтобы найти будущее, — тихо произнес он, и слова растворились в утреннем ветре, уносясь к просыпающемуся городу. — И теперь будущее — это мой дом.
И страж остался на холме, сливаясь с восходящим солнцем, вечный и невозмутимый, как сама возрожденная земля у его ног.
Татьяна Ван
Расколотая душа
Книга 1
Картина смерти
© Татьяна Ван, текст, 2025
© ООО «ИД „Теория невероятности“», 2025
В творческих кругах я больше не называю своего настоящего имени. Как и не подписываю им картины. Для всех я Скарабей. Я ношу псевдоним британского художника-сюрреалиста, который жил в начале двадцатого века. И делаю это не потому, что хочу, а потому, что не могу иначе. Сто лет назад кто-то украл его личность, а сейчас – похитил мою.
Ты засыпаешь, чтобы пробудиться;
ты умираешь, чтобы возродиться.
Тексты пирамид, изречение 1975 ВПролог
Лондон, 1930 г.Когда юный художник взялся за свою последнюю картину, ему оставалось жить несколько дней. И он это знал. Не знал лишь того, что будущий шедевр станет клеткой для частицы его души. Для осколка, насквозь пропитанного злом и обидой.
Кем был художник – мужчиной или женщиной? Это оставалось загадкой. Его тело с головой утопало в лохмотьях и сумраке мастерской. Только тонкие, изящные и на вид мягкие руки говорили о том, что они не могли принадлежать старику или старухе. Художнику было не больше двадцати.
Он писал в крошечной комнатушке на чердаке, одновременно служившей спальней, кухней и мастерской.
Дрожащие пальцы с трудом сжимали древнюю кисть, изрезанную египетскими письменами. Художник макнул инструмент в черную краску, а после коснулся холста – он нарисовал первую линию будущего шедевра. Дугообразную, плавную, точную, как порез от остро заточенного кинжала.
Из маленького круглого окна, расположенного под потолком, в сырую комнату пробивался лунный свет. Он освещал разрисованные деревянные стены и потертый ковер, изуродованный засохшими пятнами краски и каплями свежей крови. На ковре стоял широкий табурет; на нем – палитра, граненый стакан с мутной водой, керосиновая лампа и некогда белое полотенце, которое сейчас было запачкано разными цветами.
Темное помещение пропитал кислый смрад смешавшихся запахов красок, растворителя, пота, человеческих испражнений и гниющего тела.
В тесной комнате, кроме художника, был кто-то еще. Кто-то, кто уже не дышал.
Тревожное безмолвие нарушали только тяжелые, прерывистые хрипы – художник работал до изнеможения, – а также едва уловимый шорох. Это ворсинки кисти касались холста, будто щекоча его. Неровная поверхность бумаги напоминала мурашки.
Пока художник рисовал, его душа разрывалась от боли и обиды, а сердце наполняла горечь. Человека одолевал гнев, злость высасывала из внутренних органов жизнь, горло будто опоясала невидимая проволока, пропитанная ядом. С каждым новым штрихом кисти ярость все сильнее впивалась в юную кожу, скрытую под лохмотьями.
Штрих. Еще один. Художник рисовал по две радужки и по два зрачка в каждом глазу. Люди говорили, что это «дьявольские очи»[2], а те, кто ими обладает, обладает и невероятной злой силой.
Художника привлекали ненормальность, сюрреализм, дуализм: глаза принадлежали не мужчине, не женщине, а одновременно двум полам. Левое око было мужским, правое – женским. Над левым нависло тяжелое веко, правое казалось легче воздуха. С одной стороны прорисовывались грубые черты, с другой – мягкие.
Творец создавал то, что не мог облечь в слова и произнести. Казалось, рисуя, он исповедовался и раскаивался в своих грехах и запретных желаниях.