Сергей Переслегин - Война на пороге (гильбертова пустыня)
- По-моему, Сергей Николаевич, твои противники бросят ядреную бомбу куда-то в Корею или в Китай. Этот гриб я видел во сне и перепутать не мог. Нам тут многое видно с края земли.
— Спасибо, Григорич! Мировая общественность и так в ауте. Не впадай хоть ты... Не было еще настоящих бомб, но будут. Жди...Это япошки тренируются связь нам ронять. У нас такое тоже есть. Но пока у меня нет операции, под которую ронять.
— Что ж ты мне, чертяка, даже эсминца не послал? Ты что думаешь, мы от авианосцев тут стингерами отстреляемся? У меня некому больше остров защищать, пацаны остались да тетки.
— Я тебе не мадонна пресвятая, Григорич! Из воздуха кораблей не беру. Да и нет там у тебя рядом авианосцев. Кстати, японцы еще не объявили войну, а, видишь ли, взяли на себя ответственность за нарушение твоей границы. Так что мы с себя ответственность тоже снимаем. Дней через пару прилетит к тебе один большой самолет, ты не сбей его, часом. Сядет плохо. Останется на память. Примите его на
. шоссе. Будет тебе бомба. Твоя личная. Если связь рухнет, я найду как предупредить. Будем готовить обед из японцев. Сиди тихо. Только не сдайся, ради Бога. У меня другой базы нет. Южно-Курильск взят. Но там взрослые воюют. Там пока то стреляют, то раскланиваются. Окромя жертв ракетной войны, штатских^ мало погибло.
— Про японцев и их ответственность я прочел в Интернете, а про Петропавловск американе пишут, что город просто стерт с лица земли. Так я скажу тебе, Сергей Николаевич, грубо: не город и был. В твоей японской логике — на этом месте можно и кое-что получше построить...
— Ну и перебирайся на материк, переименуем Гидрострой в Градострой.
— Да, стратег, ты мне только одну небольшую войну тут выиграй, а то я в Японию не въездной. Возьмут Итуруп — порешат на раз. Жду твою «птицу», иначе вторую атаку корабельную не сдюжим. Я те не маршал. И люди кончились. Производственник я. И старый уже.
2—4 сентября. Остров Сахалин, южная оконечность
...Суша подвела моряков как всегда. Разрозненность командования сахалинской операцией привела к тому, что в хабаровском штабе довольствовались Интернет-сведения-
Ctfuui flt+tcMbu* EMM flе+бсмльм
ми и Машкиной перепиской с бывшими выжившими игроками. Гном вспоминал, как они играли в САхГУ первый раз, и как молодые сахалинцы отдали в актовом зале университета часть своего острова и горько плакали о том, что против кармы — то есть его, Гнома, решительных действий — молодой их интеллект бессилен. Сухопутные на местах оказались рекордно бравыми ребятами. Они вообще не планировали войну: шесть лет саботировали ее как могли, даже на момент подготовки, теперь им жаль... В общем, невоенная история с этим Сахалином. Просто пьеса Гришковца, ей Богу. Пописать всей ротой в рассвет с крутого бережка. Чтоб с лайнера заметили и ужаснулись или возгордились. Нужное подчеркнуть.
А там, на береговой войне, все было для японцев и ничего для нас, и кораблей там у нас не было таких, как нужно бы. Чтоб стреляли на поражение. И берегов своих мы как- то не изучили как следует — изрезанных таких берегов с наплывами Полуостровов и мысов. Будто вечный мир у нас с Японией! На Южном Сахалине были пограничники, как не быть, но они, конечно, оказались в целом не там, где высадились японцы. Это Гном понял сразу. Хотя учения были. Приезжали даже с Сибири и неплохо плавали в чужом военном округе, что странно. И всего год назад.
Правда, Гном бы сам никогда не высадился в. этом искусственно диком месте, потому что речки, блин, и нерест прошедший: сытые посты, раскулачившие в свою пользу не- сторговавшиеся с властью КАМАЗы, груженные рыбой. Деньги вокруг, иногда стрельба — одна дорога, которую и на джипе-то не проедешь в слякоть. Разве КАМАЗ или танк пройдет. Ее японцы строили еще в прошлом веке.
На трех «счастливых речках» к концу августа рыбаков- коммерсантов не осталось, и сообщил о высадке врага прямо в Сахалинскую администрацию тот турист, который ходил смотреть старую стоянку, очаг и прочую природно-ант- ропогенную круть и задержался в камышах в районе речки Сима. Услышал выстрелы. Еще более он удивился, увидев выползающий с берега на дорогу вполне современный танк. Не танк, как выяснилось, а броневичок, легкий, маневренный, настоящий японский угодник. Анимашный, просто, броневичок. Но что-то помешало туристу высунуться и пойти знакомиться, не подумал он по-простому, что «учения идут», а живенько плюхнулся на брюхо, как никогда не учили, и отполз. «Ну, не фильмы же они снимают тут», — думал москвич Федор Груздь и вполне малошумно ретировался в сторону глухого-леса, опасаясь медведей с одной стороны, но и обезумевших военных с другой. Встав с колен метров через 300, он пробежал вверх по реке километров десять, услышал серьезный взрыв и тут понял, что не ошибся. Как в страшном фильме, услышал мобильный звонок, сорвавшийся, правда, на полузвуке, но все же «земля! свои!», и утвердился, что на трубке, наконец, ловится поле, и стал звонить своим знакомым в Южно-Сахалинск о случившейся коллизии, и требовал губера и всеобщего сообщения по радио. И кричал, мол, контролируйте вокзалы! Будто их много! Знакомцы Федора сообщили в мэрию через пару часов, когда «про танки» стало известно из радиограммы пограничного рыбного контроля, который тут же залег, встречая танки с автоматами и чертыхаясь, что их бойцов-то тут всего пятеро людей, а позиция хорошая: дорога одна и накрыть нечем. Японцы, надо заметить, смекнули, что первый взрыв означал начало вторжения и новый расчет ждет их у дороги. Они наивно предполагали, что противник имеет пулеметы и что-то противотанковое, ну хотя бы ПТУРС 1970-х годов производства, и сейчас затаился в лощине в ожидании машин, поэтому японцы надели противогазы и, не доезжая метров 500 до предполагаемой неприятельской позиции, траванули экологически чистую местность отвратительной паралитической химией, которую распылял небольшой джипик-луноходик, управляемый из головной машины и шествующий впереди колонны. Получив сигнал о выбросе гель-газа, броневички прибавили газку и безболезненно проехали по дороге мимо лощинки, где в кустах в корчах заснули наши пограничники, они же пресытившиеся ловцы браконьеров. Только один ухитрился уползти в сторону, учуя'нутром газ и надев в спешке на голову плотный мешок, да так и сполз к реке, ткнулся в воду. Глаза слезились, японцы прошли. Он натужно кашлял, но его никто не искал. Вернуться на отравленную базу, в пункт и вагончик, он не решился. Да и что там делать? Он попил из речки километрах в пяти от места «боя» и тупо брел сквозь лес, придерживаясь ориентиров только потому, что вырос здесь, на Сахалине и знал направления и тропки. Он выбрался к Южному через двое суток, когда город был практически взят. Пограничник переоделся в висящее на веревке забытое чье-то дачное шмотье и сдался в плен японцам, изумленным его появлением со стороны сопок. От передряг, легкого отравления и полного непонимания ситуации у него развилась скорая пневмония, и он умер, узнав по радио о конце войны. Он выбрал из путаной информации только то, что остановили все это безумие великие американцы. Он их ненавидел за Сахалин и за деревни их гламурненькие, за бассейны и культурное хозяйствование и за то, что его-жена ушла к ним работать и, по его мнению, получала слишком много за простое обслуживание и стала задирать нос. Жена приходила к нему, несмотря на то, что не пропускали и было нельзя. Прошла и все. «Э^гой по барабану, что японцы, что американцы», — подумал он умирая. Она смотрела на него с жалостью и даже положила руку на одеяло. Ему было все равно. Мир-то рухнул. Он встрепенулся только на известия о загубленной рыбе и всего там прочего на Кунашире. «Бесхозяйственность какая! Раздолбать и отравить такое прибыльное местечко. Ну и хрен с вами со всеми, - думал он. - Я свое отловил».