Похититель картин - Gadezz
Поезд скрипит, и в этих звуках прячется что-то еще, будто из-под ритма колес и правда проступает шепот ушедшего времени. Камилле мерещится, что за тонкой перегородкой бренчат фарфоровые чашки, а издалека доносится заливистый смех женщин, сошедших с пожелтевших афиш, – в кружевных перчатках и легких муслиновых платьях.
Она открывает глаза, и видение растворяется в прохладном октябрьском воздухе. Камилла откидывается на спинку сиденья и ослабляет ворот блузки, чувствуя на себе пристальный взгляд Эша. Она старается смотреть куда угодно – в окно, на свои руки, на багажную полку, – лишь бы не встречаться с ним глазами.
За стеклом проплывают редкие деревья, оплетенные плющом, охристые луга и живые изгороди, а за холмами скрываются крыши маленьких домиков. На платформе в Ролвендене бодро вышагивает пожилая женщина в фуражке. Вдоль перрона вырастают навес с рубиновыми балками и одноэтажные здания из красного кирпича. На их черепичной крыше стелется пушистый мох, а по водосточной трубе стекают капли – последнее напоминание о ночном дожде.
Поезд двигается дальше. Облако белесого пара разрезается проводами электропередачи, а поля сменяются вышедшей из берегов рекой, где совсем близко к железной дороге проплывают утки. На одном из разъездов свалены гора колес и проржавевшие от времени штабеля шпал.
У семафора машинист встречного локомотива машет перчаткой. Камилла зевает, сопротивляясь накатившей усталости. Но, не выдержав, прикрывает веки и плавно погружается в сон. А когда просыпается от свиста гудка, поезд уже подъезжает к Уиттершему.
Перрон выглядит скромно: полупустая платформа с деревянным забором и одинокие фонарные столбы, которые цепляются за безоблачное небо. Мать, должно быть, уже ждет на своем «Мини-Купере» у дороги и привычно сгрызает от волнения ногти – вредная привычка, которая преследует ее сквозь года.
– Как спалось? – Эш лениво потягивается.
Камилла вздрагивает от неожиданности.
– Ты наблюдал за тем, как я сплю? Почему не вернулся в медальон?
– Не каждый день выпадает шанс прокатиться на поезде, О… – Эш застывает с приоткрытым ртом, будто слова застряли у него в горле. – О…
Ее сердце глухо простукивает в груди, отдаваясь звоном в ушах.
– Клод? – шепчет она.
– Я… – Его речь сбивается, а в глазах появляется страх. – Я не помню.
Камилла вскакивает, нависая над ним, и прикрикивает:
– В медальон! Быстро!
Эш несколько раз моргает и перепуганно произносит:
– О’Брайер, ты чего? Так сильно боишься, что я увижу твой родной город через окно? Погляди. – Он указывает наружу. – Там же одни деревья да кусты.
Паника накрывает ее, и она сжимает медальон сильнее.
– В медальон, Эшкрофт! Живо.
Сперва на его лице проскальзывает изумление. Оно сменяется непониманием, а за ним приходит невинное, почти детское, разочарование. И в этот момент, когда его фигура растворяется в синей дымке, Камилла чувствует себя самым ужасным человеком на свете – тем, кто дает, а потом отбирает. Тем, чье настроение меняется по щелчку пальцев. Камилла напоминает себе свою мать…
Если бы только Эш знал, что на самом деле происходит, возможно, он бы простил ее в тот же миг: отпустил обиду, обнял и сказал, что никуда не денется. Но вместо этого перед глазами стоят заученные строчки из «Руководства»: «В случае эрозии личности артефакт подлежит немедленному изъятию и утилизации силами уполномоченного отдела».
* * *
Весь путь до дома Камилла и ее мама, Шона, ведут сдержанные разговоры о чем угодно, только не о личном. Между сводками о погоде и политике Шона неловко пытается приоткрыть дверь в жизнь дочери, но Камилла тут же закрывается, прибавляя громкость радио.
В ответ Шона поджимает губы. Ее рыжие волосы собраны на голове в растрепанный пучок, будто она выбежала из дома в последний момент. Об этом говорят и след от зубной пасты на щеке, и помятая домашняя кофта. На приборной панели лежит единственное напоминание о прежней жизни: потертая бейсболка с эмблемой клуба – орлом и чертополохом.
Камилла, как и ее мать, выросла в Инвернессе – в сердце Шотландского нагорья, где река Несс впадает в холодные воды залива, а за пределами города тянутся туманные холмы, укрытые вереском.
Ее детство прошло под звон колоколов старой кирхи, крики чаек и дробь дождя по крыше. Инвернесс всегда казался ей краем на стыке – между суровой красотой природы и тихим упорством людей, привыкших жить среди буйных ветров. Но даже сильный человек ломается под прессом невзгод. Так произошло и с Шоной…
Когда погиб отец, Камилле было одиннадцать. Вскоре ее мама выставила дом на продажу, и семья – шестеро, зажатые в микроавтобусе, – сорвалась с места и уехала в Уиттершем к дальним родственникам. Честнее сказать – сбежали. Увы, этот маленький город так и не смог стать Камилле родным…
Уиттершем стоит на возвышенности острова Оксни, некогда окруженного водой. Камилла наблюдает, как мимо пролетают пожелтевшие живые изгороди. Из-за них выглядывают кирпичные дома с белыми рамами, вдалеке мелькают лопасти старой мельницы, а в кольцо из тисовых деревьев заключена церковь тринадцатого века. И если пройтись пешком, то можно заскочить в традиционный паб «Лебедь», где раньше подавали настоящий эль.
– Милый медальон, – Шона вновь пытается навести мосты. – Купила в том уютном ломбарде рядом с вашей…
– Юридической фирмой.
– Знаю, лучик. Неужели ты думаешь, что я не помню?
Детское прозвище режет слух. Так ее называли родители, сколько Камилла себя помнит, – то ли за россыпь веснушек, то ли за то, что она появилась на свет после долгого ожидания. Но для Камиллы в этом слове таятся смешанные чувства, которые раскалывают ее мир надвое: в одном – мама продолжает играть роль заботливой хозяйки; в другом – раннее взросление, забота о младших и вынужденные подработки, пока другие подростки позволяли себе беззаботно развлекаться.
Поэтому, услышав «лучик», она испытывает вовсе не умиление: ностальгия по временам с отцом вытесняется злостью. Злостью на то, что мать – в привычной ей манере – жонглирует реальностью, упорно забывая, что Камилла давно выросла из семейного цирка, где каждый день – представление на потеху зрителей.
А что до «юридической фирмы», то это не более чем легенда. Так было и с отцом. Шона жила с мыслью, что он работает дипломатом: важный человек, важные дела. Удобное прикрытие бесконечных командировок и звонков среди ночи. И за этой ширмой росла и Камилла…
Их в семье пятеро, и ни один из братьев и сестер не родился девиантом. Повезло ли им жить в неведении – или, наоборот, они лишились важной части? Камилла не знает. Для них Лондон – это просто город. Для нее – сцена огромного театра, где все самое интересное