Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев
Лушка, надо думать, ощущала себя совсем иначе. На кладбище она не вымокла, однако дрожала так, что ложка то и дело постукивала о край миски. Ночное приключение вытянуло из нее все разом — и колдовство, и силы. Янтарь на шнурке висел тусклый, как пустая стекляшка, а веснушки на бледном лице проступили ярче обычного.
Еще и села от меня через угол стола. Съежилась, кутаясь в платок, и ковыряла кашу. Неспешно и как-то совсем без охоты — видимо, есть ей совсем не хотелось. И в мою сторону она лишний раз не смотрела.
— Кушай давай. — Я пододвинул к ней хлеб. — Остынет!
— Уже остыла, — буркнула Лушка, не поднимая головы.
— Так Михаил Иваныч свежей принесет. Ну чего ты? — Я чуть подался вперед. — Из-за Яги распереживалась? Ну так мы ей подарок какой сообразим, а надо будет — я с тобой еще раз на кладбище схожу. Пусть попробует только старая тебя тронуть, мы ее…
— Не тронет. — Лушка посмотрела исподлобья. — Наоборот даже — может, научит чему. Она кого попало в гости звать не станет.
— Ну вот, еще лучше, — улыбнулся я. — Получается, тебя только что в главный ведьминский университет зачислили, в вольнослушатели. И все хорошо ведь, все живы.
— Живы? — Лушка отодвинула миску — так, что чуть не опрокинула. — Живому в мертвую воду хода нет, благородие. Совсем нет! Меня на берегу чуть наизнанку не вывернуло, стоять сил не было. А ты меня на руках перенес — и только ботинки промочил!
Я и сам догадывался, что не так все просто с этой речкой. Которую, оказывается, еще при прежнем государе засыпали. Брел по пояс, а сюртук после старицы остался сухой. Лушка у воды едва на ногах держалась, а мне хоть бы что. И Яга подметила… Но догадываться — это одно, а услышать вслух, да еще от колдуньи — совсем другое.
— Ну, не положено — а я взял и зашел. — Я пожал плечами. — И ничего.
— В том-то и дело, благородие. Взял и зашел.
— Да и ладно… — начал было я. И осекся. — Ты что — думаешь, я упырь какой-нибудь⁈
— Не упырь точно, — Лушка покачала головой и едва заметно улыбнулась. — Солнца-то не боишься.
— Иначе и на тебя бы смотреть не мог. — Я протянул руку, осторожно коснулся рыжих локонов на плече, потом скользнул вниз и взял ее ладонь в свою. — Живой, теплый. Чувствуешь?
Пальцы оказались ледяные, будто это Лушка, а не я, брела через мертвую воду. Она помедлила и сама сдвинула их мне на запястье, на жилку. Посидела так, не шевелясь, а потом не выдержала. Встала, обошла стол, плюхнулась на лавку рядом и прижалась ко мне, уткнувшись щекой в плечо.
Тойво за соседним столом шмыгнул носом и тут же отвернулся к стене, будто ему вдруг стало страшно интересно, как там держится штукатурка. Михаил Иваныч показался из кухни, поставил перед нами блюдо с пирогами, не стукнув о стол, и так же бесшумно удалился обратно. Даже горячие господа в углу, кажется, еще больше притихли, хоть и до этого чаевничали без разговоров.
— Все равно не пойму, — пробормотала Лушка у меня из-под мышки. Голос у нее уже почти не дрожал. — Кто ты такой хоть, скажи. Может, как русалка эта твоя — силу на что-нибудь выменял?
Вопрос, если подумать, совсем не глупый. Даже наоборот.
Что я теперь другой — и так давно уже ясно, тут и совсем дурак поймет. Может, человек, может, не совсем, но уж точно не прежний. Не мерзну, в темноте вижу не хуже кошки. Чутье такое появилось, что ни у какого другого сыскаря нет. И сила в руках. Не как у Тойво, ясное дело — подкову не сломаю. А вот согнуть… Может, и согну. Надо, кстати, попробовать.
Но это все так, мелочи. А вот мертвая вода — уже не шутки. Я ведь даже не почуял ничего, только в ботинках хлюпало. А любой другой на моем месте…
Я покосился на Лушку. Она так и сидела, уткнувшись мне в плечо, и спрашивать я не стал. И так ясно: нормальный человек помер бы, и дело с концом.
Только задаром такого не бывает. Русалка к воде привязана, вампиру в церковь не войти, волколак в полнолуние дуреет, особенно если молодой и глупый. Домовому со двора дороги нет. Что же тогда с меня взяли?
Позавчера, пока шагали через лес к стройке, я уже все это в голове перебирал. Вспоминал, как худо мне стало в коляске по дороге в Лахту, и что леший говорил. И по всему выходило, что привязан я теперь к Петербургу, не отпускает город. Цепочка, конечно, длинная — не то что у домового — и даже тянется, как резина, только конец у нее все равно имеется.
Такой вот, видимо, уговор. Знать бы только, с кем. И почему меня никто не спросил.
Хотя как тут спросишь, если господин сыскарь… скажем так, не совсем в уме.
Перед глазами снова встала Сенатская. Старик с потертым саквояжем шевелил губами над своими бумагами, а на камнях у его ног лежало тело. Лежало и не двигалось, и грудь под разодранной шинелью не поднималась.
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение — да так, что Лушка встрепенулась.
— Ты чего, благородие?
— Да… неважно, — отмахнулся я.
Спросить бы у нее, конечно, раз уж у Яги не успел. Только незачем: кладбище каждому показывает свое, и болтать об этом не положено. Так что мы просто сидели бок к боку, и дальше молчали, не притронувшись к пирогам.
Пока дверь не скрипнула, и в трактире не появился Полоцкий. Он остановился на пороге, по привычке оглядел зал, и вид у его высокородия, надо сказать, был такой, словно он тоже не ложился: сюртук помят, под глазами тени. Похоже, моя записка застала его еще в замке, и домой он так и не собрался.
— Вижу, вы время зря не теряете.
Полоцкий скользнул по нам взглядом, улыбнулся едва заметно, но сказать больше ничего не сказал. Однако Лушка все равно отпрянула, подобралась и тут же принялась поправлять платок, будто только что и не жалась щекой к моему плечу. Я тоже сел ровнее, но и только: вскакивать навытяжку перед начальством в хозяйских валенках было бы, пожалуй, совсем уж нелепо.
— Так точно, Сергей Иванович, не теряем. Колдунью отыскали. — Я подумал и добавил: — Правда, толку с того немного.
Полоцкий прислонил трость к стене и уселся напротив. Михаил Иваныч тут же вынырнул — и