Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

я проверял его на свет и на слух. Будто их кто-то держал за маятник. Это было неприятно. Я предполагал, что в них есть какая-то тайна, но была очень высока вероятность, что из нерабочих часов я ничего не вытащу. Чтобы не просто сидеть и гадать, я отодвинул корпус на край верстака и занялся фигурками.

От того же удара пострадала женская. Скол был у основания, она съехала на своем штифте, застряла и смотрела теперь не на мужчину, а в сторону, и довернуть ее рукой не получалось: штифт пошел косо и держал.

Варя спустилась из скульптурной за водой и остановилась у верстака, когда я поправлял штифт, сняв с него фигурку.

— Что с ней?

— Погляди, — я протянул ей куколку в изящном платьице.

Она взяла фигурку, повертела, посмотрела на скол, провела по нему ногтем.

— Я заберу. Хочу поправить. Ты не против?

— Нет, конечно.

Она завернула фигурку в тряпку, которой я вытираю руки, и положила в карман передника.

— А часы?

— Стоят. Не знаю почему. И меня это тревожит. Это не просто часы, мне бы очень хотелось, чтобы они заработали, это может быть важно.

— Они пойдут, — сказала Варя. — Я ее сделаю, и они пойдут.

— Я уверен, — кивнул я.

* * *

Шумела вода. Она шла по желобу вдоль всей стены, к станкам, и от нее в гранильне стояла неприятная сырость. Григорий Саввич провел меня сам через цех, к дальнему столу, где у него держали камень на выбор.

— Вот, — сказал Тураев. — Этот лоток привозной, этот наш. Выбирайте, Петр Алексеевич.

Привозной был чище и светлее, его было приятно взять в руку. Я взял, посмотрел на свет, положил обратно. Здешний был серее, с мутью внутри, зато, когда я проверил его маной, заметил, что уложенные внутри линии держались дольше и не плыли. Я отобрал несколько кусков из местного лотка, Тураев, по-моему, ждал, что я возьму другое.

— Наш, точно? — сказал он с некоторым уважением и благодарностью в голосе.

— Ваш.

— Вам для чего, если не секрет?

— Для артефакта.

Он кивнул и не стал спрашивать дальше. Второй маяк я собирал сам, по тетрадям Апостофина, и то место, где он описывал, как вести линию по камню, лежала у меня не первую неделю, потому что подходил далеко не каждый камень под такие контуры.

Резчик подошел со своим фартуком, мокрым спереди, и я показал ему на бумаге, что мне нужно: плоскую сторону и скос, и где скос должен кончаться.

— Скос под каким углом?

— От тридцати до сорока, — ответил я.

— Грань полировать или оставить матовой?

— Матовой. Полировать не надо вообще.

— А кромку снять?

— Кромку не трогать. Она мне нужна острой.

Он посмотрел на меня, на камень, снова на бумагу, и, кажется, решил, что спорить с тем, в чем не понимаешь, не стоит.

[Возьми на один больше. Первые ты испортишь.]

— Через несколько дней, — сказал резчик. — Если треснет, доберу из того же лотка.

* * *

Варя принесла фигурку вечером и поставила на штифт сама. Скола не было и в помине. Женщина снова смотрела на мужчину через циферблат, как ей и было положено. Я завел часы, толкнул маятник. Он остановился на втором качке.

Варя явно расстроилась, но тут в дверь постучали, и вошла Даша с тетрадкой.

— Петр Алексеевич, Ася велела каждый вечер держать огонек и записывать, сколько продержался. Я держу, но он не растет. Который вечер одно и то же. Я боюсь, что я делаю что-то не так. Вы говорили, что можете как-то с ней связаться. Можете спросить ее, в чем дело?

— Она сказала, что он должен расти?

— Нет.

— Значит, так и надо. Если бы она ждала, что вырастет, она бы так и сказала.

Она кивнула, но не ушла. Осталась у двери с тетрадкой и смотрела не на меня, а мимо, на верстак, на часы, и я подумал сначала, что ей нравятся фигурки. Но что-то в ее взгляде меня зацепило. Я встал и подошел к часам.

— Ты что-то видишь? — спросил я.

Варя насторожилась.

Даша подошла и остановилась, не доходя шага.

— Они живые, — сказала она. — Только спят. Кого-то ждут.

— Откуда ты знаешь?

— Они как Лиза, — объяснила она, подумав. — Только очень слабые. Наверное, поэтому вы их и не видите. Оно маленькое, в самой середине.

[Петр. Я ничего не вижу.]

«Возможно, и не удивительно. Если часы — спонтанный артефакт, у них могут быть совершенно случайные правила и свойства».

— Можешь разбудить?

Даша подняла глаза и не опустила.

— Не знаю. Я без Аси еще ничего не делала. Настоящего.

[Ася на севере. Это не скоро, Петр. Но часы нам нужны. Или, точнее, то, что там может быть. Как по мне — пускай пробует.]

— Можно подождать Асю, — сказал я. — Можно сейчас. Решать тебе. Любое из двух решений правильное. Если сомневаешься в себе — лучше не стоит.

Она смотрела на часы. Потом на меня. Потом положила тетрадку на табурет.

— Сейчас.

[Молодец! А ты, Петь, прекрати манипулировать людьми по поводу и без.]

Я хмыкнул.

«Манипуляция без раскрытия манипуляции и без негативных последствий, с одними позитивными? Еще чего».

Даша обошла верстак и встала перед корпусом, вытянула руки и положила ладони на дерево с обеих сторон, как кладут на голову больному. Огонек поднялся над корпусом, бледный, такой, что при фонаре с улицы его было едва видно.

Раз. Два. Три. На четыре у нее задрожали локти. Она не убрала рук, только закусила губу. Огонек держался. На седьмой секунде я чуть не взял ее за плечи, но удержался.

Огонек погас. Даша отступила на шаг и села на табурет, прямо на свою тетрадку.

— Проснулись, — сказала она, тяжело выдохнув.

Я протянул руку и тронул маятник. Он пошел сразу, ровно, с тем звуком, с каким идут старые хорошие часы, и фигурки на своих штифтах чуть вздрогнули.

Положенный час, на который был рассчитан ход фигурок, я знал по механизму. И это были не стандартные полдень или полночь, а очень специфические 13:41.

Я перевел стрелки. Мужчина и женщина двинулись навстречу друг другу по своим дугам, не спеша, и сошлись посередине, под циферблатом, едва-едва коснувшись нарисованными губами.

В основании коротко стукнуло, как защелка. Из передней стенки, под фигурками, выдвинулся плоский ящичек, в палец высотой, которого там не было, когда я разбирал корпус. Пока часы не шли, никто не мог его найти.

В ящичке лежали два письма, сложенные, без конвертов. На верхнем