Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

Ее я тоже не тронул. Я только вынул из нее ману, как вынимают чеку, и машинка за моей спиной застучала снова. Явский поднялся со своего стула первым и подошел, тяжело, но быстро. Он посмотрел на коробочку, снял с пальца кольцо и прижал его к крышке, своей маной размягчив материал до состояния воска.

— Под печать старейшин, — сказал он громко, на весь зал. — До разбора. Никому не трогать.

— Господа старейшины! — Жгутов неожиданно встал, опершись на трость. — Линия сломалась при счете. Значит, счет под сомнением, весь, от первого города. И я хочу спросить при всех: кто делал запасные ящики, по которым сегодня голосуют Белоречье, Верхневолжск и Москов? Ложа мне ящиков не присылала. Их кто-то сделал здесь, в столице, и я догадываюсь, чьи это руки. Если ящики, по которым за наследника голосуют, делал сам наследник, то как это, по-вашему, называется? И меня, старейшину этого рода, об этих ящиках не известил никто. Ни словом. И коробку эту нашел опять он. Один, и сразу, не глядя. Я бы на вашем месте спросил, откуда он знал, где искать.

Он сказал все, что мог, и сказал, надо признать, вообще-то толково. Я открыл рот, но Явский поднял руку, и я не стал влезать.

— Ящики делал наследник, это правда, но по нашему слову, — сказал Явский. — И печать на них моя, Федор Кузьмич, а также Любови Ильиничны. Ложа решает большинством, так было при наших отцах, и ты это знаешь не хуже меня. Извещать третьего по уставу никто не обязан, иначе бы род не решил ничего и никогда. А счет просто продолжится, ты ведь сам знаешь, что сообщения приходят с задержкой, так как дешифровщику нужно переключаться между кодами разных машин.

— А подставку раскрыли у всех на глазах, — добавила Парская. — Если даже это был план наследника, объясни, в чем он мог состоять? Все, что полезного ты сейчас можешь сказать о коробке — кто ее положил. Если нет, пусть читают дальше.

Зал замолчал по-другому, не выжидающе, а удивленно. Двое старейшин против третьего, при всех, впервые. Жгутов этого не ожидал. И он ничего не ответил.

— Линия в порядке, — сказал человек с ножницами, подавая распорядителю новую ленту.

— Продолжаем! — кивнул распорядитель. — За! За! Против! Против! За!..

Он читал дальше, и я слушал, стоя у стола, потому что уходить к стене было уже глупо. Когда счет положительных голосов, который я вел в голове, перевалил за сто девяносто четыре, зал не захлопал, хотя там тоже явно многие считали в уме.

Распорядитель дочитал, сложил ленты, подождал для порядка еще пять минут, после чего сказал в зал, что из всех трехсот восьмидесяти семи голосов за наследника подан двести один.

Старейшины отошли к стене и вернулись в масках. Чеканные, тяжелые, с камнем во лбу, изумрудом, я их видел при купели, в свете свечей, и тогда они были страшнее. Днем это были просто три маски.

Явский надел свою не с первого раза, поправил на переносице. Жгутов под маской задышал тяжелее, это было слышно. Зал без команды отошел к стенам, и середина с камнем осталась пустой. Теперь это был уже не съезд. Это был обряд.

Вести его вышел не распорядитель, а человек из рода, и его я тоже узнал. Немолодой, с утомленным лицом, в руке посох с куском необработанного зеленого камня наверху. Именно он вел меня к купели и задавал мне вопросы, а потом вернул мне перстень и велел носить. Имени его я не узнал тогда и не знал сейчас. Видимо, так и было положено.

Он встал у камня и поднял посох.

— Петр Воронов, кровь Смарагдовых, проверенная при купели. Род спрошен. Род ответил: да. — Это были старые слова, я помнил их по купели. Потом посмотрел на меня и показал посохом на выемку.

Перстень я снял с мизинца, присел на корточки и положил его в выемку.

Я не смог бы сказать, что было первым: свет или нити. Наверное, все-таки нити. До этой секунды я чувствовал род как фон, ровное, слегка навязанное расположение к людям, которых я не знал и не выбирал, оно было со мной с купели, и я к нему привык.

Но тут оно распалось на нити, и каждая стала отдельной. Их было много. В зале, за стенами зала, в городе, далеко за городом, до Грозова и дальше, до Новограда, до мест, где я никогда не был, тонкие, живые, и каждая вела к человеку.

А по полу от камня пошел свет. Зеленый, не яркий, он шел по линиям контуров, которых я до этого не видел, под паркетом, по стенам, вверх, к окнам. И следом за ним по залу вспыхнули изумруды.

У кого в перстне, у кого в булавке, у кого в броши, у старейшин в масках. Теперь Грань была моя. Вся. Любого на концах этих нитей, здесь или за стенами, я могу не только ощутить, но и подавить его силу и даже волю.

Мыслей и чувств я не мог касаться, но все остальное было моим. Мне это не понравилось, но думать об этом сейчас было не время.

Я поднялся.

— Теперь род присягает главе, — сказал ведущий. — По старшинству. Старейшины первыми.

Явский вышел к камню первым. Он произнес формулу верности, глядя не на меня, а на перстень в камне, ровно и до конца, а когда закончил, поднял голову и добавил уже своим голосом:

— Ну вот. Теперь можно и поговорить, глава.

Парская вышла второй.

— Любовь Парская, Смарагдова по крови, главе рода на верность. — Ровно, не прибавив ни слова, и смотрела при этом мне в глаза. Потом шагнула назад и встала рядом с Явским.

Жгутов не вышел. Он сидел на своем стуле, в маске, и когда ведущий повернулся к нему, сказал с места:

— Я присягну. Но прежде я хочу получить кое-какие гарантии. Договоримся, и я скажу формулу.

— Вы ничего не получите, Федор Кузьмич, — ответил я. — Ничего сверх того, что у вас есть. Это ваши законы. По ним я должен был стоять здесь и рисковать головой, и я стоял. Теперь по ним же присяга за вами. Выходите и говорите.

— Присягать? Тебе? — Он говорил залу. — Мальчишке? Лавочнику? Я слишком долго это терпел! Ты что для рода сделал? Ничего. Ты три года торговал в своей лавке и ждал, когда тебя позовут. Главой у Смарагдовых должен быть человек