"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Имя.

— Он назвался Иваном Ивановичем, — сказал Скарятин, и Морозов на мгновение перестал дышать. — Только позвольте: это ведь не имя, а вежливая формула. Я и не спрашивал. Мне довольно было, что задаток он внёс.

— Опишите его.

Скарятин описал.

Роста высокого. Лет тридцати пяти. Одет хорошо, по последней моде, но безвкусно — «как одеваются люди, которые платят портному, а не понимают». Курит беспрестанно, папиросы дорогие, с золотым ободком. Руки — вот на руках Морозов его остановил и заставил вспомнить подробно — руки без перчаток, крупные, с обкусанными ногтями.

— Он к вам ходил сам?

— Трижды. В последний раз двадцатого апреля.

Двадцатого. Через двое суток после убийства.

— И что он в тот раз?

— Просил прекратить переписку с Лондоном и вернуть ему оставшиеся деньги, — сказал Скарятин. — Был весьма не в духе. И, знаете, — поверенный понизил голос, — я тогда подумал: не иначе, обжёгся человек. У меня, милостивый государь, тридцать лет практики, и я это вижу сразу. Он пришёл не как хозяин дела, а как человек, которому дело обломали.

Дальше пошло быстро — как всегда бывает, когда наконец получен признак, по которому можно искать.

Высокий тридцатипятилетний господин, курящий папиросы за девять копеек, имеющий доступ к бумагам Кульмана и не имеющий надобности в сорока двух рублях. Морозов вернулся к самой первой своей записи по делу — к списку тех, кто знал о конторских книгах, — и перечёл строку, мимо которой прошёл в начале, потому что она была вычеркнута в первый же день.

«Дочь в Ревеле — отпадает».

Дочь отпадала. А муж дочери — нет.

Проверка заняла сутки. Зять покойного, Карл Августович Пельт, тридцати шести лет, коммерсант, проживал в Ревеле, где содержал контору по вывозу леса; контора третий год числилась в затруднениях, о чём в Ревельском отделении Волжско-Камского банка знали хорошо. С шестнадцатого по девятнадцатое апреля Пельт находился в Петербурге — прибытие и отбытие подтверждались книгой гостиницы «Северная» на Невском.

Взяли его в Ревеле через неделю, тихо, по требованию, и привезли в Петербург вместе с саквояжем, в котором лежали четыре конторские книги в коленкоровых переплётах — за девятьсот четвёртый, пятый, шестой и седьмой годы.

Ездил за ним Дроботов и вернулся молчаливее обыкновенного.

— Взяли без хлопот, — доложил он. — Он, ваше высокоблагородие, как меня увидел, так сразу и сел. Даже спросил: «долго вы». — Надзиратель покрутил головой. — Второй раз за два месяца слышу это от арестованных. Прежде, бывало, кричали «за что», а нынче — «долго вы». Куда мир катится, ума не приложу.

— Мир, Кузьма Игнатьевич, стоит на месте. Это мы стали брать тех, кто ждёт.

— И то верно. — Дроботов помялся. — А ещё вот что. Жена ихняя, Луиза Эмильевна... Я, когда обыск делали, велел ей выйти, а она не пошла. Стоит и смотрит, как я из саквояжа отцовы книги достаю. И говорит мне: «Это папины». Не про мужа спросила, ваше высокоблагородие. Про книги.

Допрос вышел коротким, потому что Пельт сломался на второй фразе.

Морозов не стал ни выкладывать улики, ни давить. Он сел напротив и сказал:

— Карл Августович. Вы приезжали не убивать. Вы приезжали уговаривать. Я это знаю, потому что убийца приносит своё, а вы схватили гирьку со стола. Расскажите, как оно вышло, — и я это запишу так, как было. Не расскажете — запишут так, как удобно.

И Пельт заговорил.

История была ровно та, какую Морозов и складывал в мастерской, только с человеческой изнанкой, которой не бывает в бумагах. Контора в Ревеле шла ко дну третий год. В девятьсот десятом, гостя у тестя, он от скуки листал старые книги и наткнулся на записи о сибирском поступлении; тогда это ничего для него не значило. А прошлым летом в Ревеле он прочёл в немецкой газете статью о том, как берлинский музей купил золото из скифского погребения, и цена в статье была такая, что он трое суток не спал.

Он посчитал. Он был коммерсант и умел считать: сорок восемь предметов, одна могила, комплект. Он написал в Лондон, потому что Лондон платит. Он списал из книг восемь имён в задаток. И он дважды просил тестя продать ему книги — сперва письмом, потом лично.

— Он мне отказал, — сказал Пельт. — Он мне сказал: Карл, эти люди не знают, что у них. Ты хочешь у них купить за рубль то, что стоит тысячу, — это грабёж, а я в грабеже не участник. — Он потёр лицо. — Я ему говорил про Луизу, про то, что мы разоримся, что у нас двое детей. Он сказал: значит, разоритесь честно.

Восемнадцатого апреля он пришёл в третий раз — вечером, после того как ходил по Невскому и считал, сколько ему осталось до объявления несостоятельности. Старик сидел за верстаком и работал. Разговор шёл полчаса и кончился тем же.

— А потом он сказал: у меня недавно был человек, который тоже спрашивал эти книги. Тихий, вежливый, в перчатках. И я, Карл, ему сказал то же, что тебе. — Пельт поднял глаза, и в них стояло искреннее, детское недоумение. — И я подумал: он и ему отказал. Он всем отказывает. Он будет отказывать, пока не умрёт, а я тем временем...

Он не договорил. Морозов и не потребовал.

— Гирьку вы взяли с весов.

— Она лежала, — сказал Пельт. — Он повернулся к работе. Он даже не сердился, вот что. Он спокойно так повернулся и стал дальше пилить, как будто разговор кончен и я уже ушёл.

Книги он забрал сразу — все, какие относились к сибирскому поступлению, кроме тома за третий год, который не взял, потому что тот год был не нужен: вещи расходились в четвёртом и пятом. В Ревель уехал утренним поездом, а двадцатого вернулся на день — и велел Скарятину закрыть переписку.

— Отчего? — спросил Морозов. — Книги у вас, имена у вас, Лондон ждёт.

— Оттого, что я не мог, — сказал Пельт. — Я три дня их читал и не мог. Я думал, там будет список кладов, а там...