"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Знаете, Морозов, что я обо всём этом думаю? — сказал он. — Я думаю, что вы полтора месяца ходили вокруг дома, в котором не совершается ничего противозаконного, и от этого мне беспокойнее, чем если бы там резали младенцев. Дознание по товариществу «Север» доведите до конца — подлог есть подлог. Остальное... — он махнул рукой.

Дознание Морозов довёл. Оно кончилось через месяц ровно тем, чем должно было кончиться: полный товарищ мёртв, контракты заключены по доверенности, выданной, как выяснилось, ещё при его жизни и переписанной трижды; бухгалтер Кирпичёв признан добросовестным, товарищество ликвидировано, аренда дачи расторгнута.

Второго сентября санатория доктора Кранца в Удельной закрылась.

Морозов узнал об этом из отношения врачебного отделения — сухого, на полстраницы. Больные распределены по другим заведениям и переданы родственникам, содержатель заведения выбыл, дача возвращена владелице.

Он поехал туда в первую же свободную субботу — уже не по делу, а посмотреть.

Ворота стояли настежь. В саду по дорожкам, некошеным и заросшим за месяц, ходили дачники — новые жильцы, снявшие дом на осень; на веранде, где Свищов наливал ему чай из большого чайника, сидело семейство и пило чай из своего.

Решётки с трёх окон второго этажа были сняты — в рамах остались дырки от винтов.

Морозов постоял, поблагодарил за воду, которую ему вынесли, и пошёл на станцию.

Он ехал в город и думал не о том, куда увезли девятерых, — об этом он думать боялся, потому что ответ у него был, и ответ этот лежал за Уралом, в местах, куда его никто не пошлёт и куда он сам не поедет ещё много лет.

Он думал о вопросе Свищова.

Пятеро убийц за девять месяцев, и все — свои. Пять дел, в каждом из которых улики ложились под руку в нужном порядке. Шесть ложных следов, с каждого из которых его аккуратно разворачивали обратно.

Морозов достал тетрадь — прямо в вагоне, у окна, при сентябрьском свете, — и выписал на чистую страницу все пять дел в столбец, а против каждого поставил один и тот же вопрос:

«Кто первым назвал мне это имя?»

Он смотрел на этот столбец до самой Ланской, и с каждой верстой ему всё меньше нравилось то, что он видел.

Ревизию собственных дел Морозов начал в первую же неделю сентября — и делал её тайно, по ночам, что само по себе было смешно, потому что дела эти он вёл сам и все бумаги в них написаны были его рукой.

Он выписывал из каждого производства одну-единственную вещь: откуда взялось имя.

Дело закладчика Пыжова. Приказчик Лоскутов. Кто назвал первым? Никто: Морозов сам сообразил про механику двери, а до того Дроботов ходил по аптекам и в четвёртой, у Гольдберга, наткнулся на молоденького провизора, который «до бумаги не додумался» и показал запись о дигиталисе. Всё сходилось — кроме того, что аптек на Лиговке и вокруг было двадцать две, а Дроботов начал с той, где нашлось.

Дело купца Ковригина. Сын Аркадий. Первым его назвала экономка Секлетея — а вывела на него лавка на Караванной, где приказчик опознал молодого барина «без всякого колебания». Караванную нашёл Дроботов, обойдя четыре лавки из семи.

Дело вдовы Верейской. Гарин. Тут Морозов сам, через архив и через свой свет. Единственное чистое дело из пяти.

Дело об угаре на Слоновой. Трубочист Гущин. Имя дал артельный старшина Никанор, к которому привёл Дроботов; а найти Гущина помогла записка Стеши: «про твоего трубочиста спрашивают, двое, ходят по номерам с Выборгской стороны».

Дело гравёра Кульмана. Зять Пельт. Сам — через папиросу, через поверенного Скарятина.

Итого: два дела из пяти он сделал целиком сам. В трёх ему помогли, и помогали двое: Дроботов и Стеша.

Отдельной строкой он выписал ложные следы — те шесть случаев, когда он шёл не туда и его разворачивало.

Севастьянов, отставной путеец: чист по алиби, найден через Стешу. Магистр Кастальский: чист, найден через Стешу же. Скупщик Ярыгин и грек в «Волне»: пустое, наводка Штоля. Приказчик Стеблов: чист, наводка Штоля. Босяк Копчёный по делу Верейской: чист, взят частью самостоятельно.

Разворачивало его, стало быть, тоже не одно и то же лицо. И всякий раз — не подсовыванием ложного, а честной проверкой, после которой версия отпадала. Так работает всякий добросовестный сыск.

Морозов сидел над этим столбцом три ночи и на четвёртую сказал себе вслух то, что следовало сказать сразу.

Ничего этот столбец не доказывает.

Надзиратель Дроботов тридцать лет служит в сыске, знает город наизусть и потому находит нужную аптеку с четвёртого раза, а не с двадцать второго, — это называется не заговором, а опытом. Стеша держит меблированные комнаты у Сенной и торгует сведениями, о чём предупредила его в первый же день. Оба помогали ему ровно так, как помогают начальнику надзиратель и осведомительница. Всякий сыщик империи, разложив свои дела таким образом, увидит то же самое: имена ему приносят люди, которые их знают.

И всё-таки он выписал столбец начисто и спрятал в тетрадь, потому что вопрос Свищова застрял в нём, как заноза, и вынуть его рассуждениями не выходило.

Проверить это можно было ровно одним способом, и способ этот Морозов знал с молодости. Не проверять прошлое — прошлое не проверяется. Поставить опыт на будущем.

Кстати сказать, к сентябрю у него вернулся и инструмент.

Темнота пришла в город в двадцатых числах августа — сперва часа на два в глухую полночь, потом на три, на четыре; и в первую же настоящую тёмную ночь Морозов достал из ящика застёжку с оленьей мордой, погасил лампу и просидел над ней полчаса, как сидят над письмом из дому. Она светилась ровно и сильно. За два месяца белых ночей он успел усомниться, не почудилось ли ему всё это, — и вот, пожалуйста, не почудилось.

Служба шла ровно. За август стол Морозова закрыл кражу со взломом на Апраксином и подлог по векселям, оба дела скучные и оба доведённые до обвинительного акта; Вельяминов был доволен, ящик его молчал. Бекетов вёл бумаги безукоризненно, разговаривал вежливо и с июля не написал ни строчки в свою клеёнчатую тетрадь — по крайней мере, о начальнике стола: Морозов давал ему для этого всё меньше поводов, потому что смотрел теперь только у себя дома, при потушенной лампе, и