"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

И есть три силы, которые о нём знают.

Первая — Иван Иванович, который девять месяцев справлялся, ест ли он и спит ли, а после перестал спрашивать, потому что узнал всё, что хотел.

Вторая — лондонская фирма, у которой он в мае забрал приказчика, а в сентябре — второго, и которая, надо думать, уже составила о нём мнение.

А третья только что легла на стол его начальника — с бланком, с номером и с графой о здоровье.

Морозов остановился у своего подъезда на Свечном, поднял голову и посмотрел на тёмное окно четвёртого этажа, за которым лежали в ящике тетрадь и застёжка.

Десять месяцев назад он очнулся на полу этой комнаты и первым делом стал читать место, а не себя. Теперь читать приходилось себя, и читалось скверно: со стороны он выглядел как чиновник, у которого слишком много раскрытий, слишком мало объяснений и слишком странные знакомства.

Такого чиновника, подумал он, в любом веке решают куда-нибудь деть.

Он поднялся к себе, зажёг лампу и сел писать — не рапорт, а письмо, которое обдумывал третий день: короткое, вежливое, без подписи и без обратного адреса, для передачи через свечную лавку, которой больше нет, через кузню, которой больше нет, и через дом, которого больше нет.

Письмо было в одну строку:

«Иван Иванович. Нам надобно поговорить ещё раз, и на этот раз спрашивать буду я».

Отослать его было некуда, и Морозов знал это, когда писал.

Он положил листок в тетрадь, к пуговицам, и погасил лампу.

Ответ пришёл через одиннадцать дней. Но это, как говорится, уже другая история — и началась она с того, что в первых числах ноября чиновника для поручений Морозова А. П. вызвали в департамент полиции.

В департамент его вызвали пятого ноября, к одиннадцати утра, повесткой на бланке.

Морозов приехал за двадцать минут и эти двадцать минут просидел в приёмной, разглядывая людей. Люди были другие, чем на Офицерской: чище, тише, с портфелями. Здесь не пахло сургучом и мокрым сукном — здесь пахло бумагой и паркетной мастикой, и в этом запахе он опознал знакомое: так пахнут учреждения, которые не ловят, а решают.

Принял его статский советник Гельмерсен, Пётр Августович, — человек лет шестидесяти, гладкий, с тихим голосом и с той особенной вежливостью, за которой не видно ничего.

— Садитесь, Александр Петрович. Чаю?

— Благодарю, нет.

— И правильно, — сказал Гельмерсен. — Чай тут дурной. Я вас позвал по делу, и дело у нас с вами будет продолжительное, поэтому давайте сразу условимся: врать я вам не стану, а недоговаривать буду. Согласны?

— Согласен, — сказал Морозов, отметив, что формулу эту он слышит второй раз в жизни и первый раз слышал у канала возле Никольского собора.

— Прекрасно. Тогда начнём с того, что я о вас знаю. — Гельмерсен раскрыл папку, но в неё не заглянул. — Вы служите в столице одиннадцатый месяц. За это время вами раскрыто шесть убийств, из них четыре считались несчастными случаями либо смертью от естественных причин. Ваши обвинительные акты не возвращались ни разу. Аттестация начальника отделения — превосходная, и, что любопытнее, аттестация подчинённых — тоже: я справлялся отдельно.

— Благодарю.

— Не благодарите, это не комплимент, а описание. — Статский советник сложил руки. — Дальше начинается то, что описанию поддаётся хуже. В четырёх из шести ваших дел фигурирует, а по существу — стоит на дне, некое неустановленное лицо. В деле об угаре на Слоновой это лицо вербовало трубочиста. В деле вдовы Верейской — вербовало письмоводителя и приказало вызвать её на лёд. В деле гравёра Кульмана оно посещало покойного за два месяца до убийства. В деле фотографа Риделя — подкупало свидетеля. Вы писали об этом лице в постановлениях осторожно и всякий раз честно. Я читал все четыре.

Морозов молчал.

— И, наконец, — сказал Гельмерсен, — этим летом вы вели дознание по товариществу «Север», в результате коего закрылось частное лечебное заведение в Удельной, содержавшееся на средства того же лица. Дознание вы вели безупречно и, по всей видимости, не подозревали, что перешли дорогу не мошеннику, а предприятию, о котором департамент полиции ведёт своё производство с девятьсот восьмого года.

Вот оно, подумал Морозов.

— Скажите прямо, Пётр Августович, — сказал он. — Я в чём-нибудь обвиняюсь?

— Ни в чём. — Гельмерсен даже удивился. — Помилуйте, вы полезнейший человек. Я вас позвал затем, чтобы предложить работу.

— У меня есть работа.

— Она у вас остаётся, — сказал статский советник. — Вы остаётесь в сыскном отделении, при своём столе, при своём жалованье и при своём начальнике. Меняется одно: одно дело вы будете вести с нашим содействием и мне докладывать. Дело возникло позавчера, оно из тех, что вам удаются, и оно, — он выдержал крошечную паузу, — по нашим сведениям, связано с тем же лицом.

— Какое дело?

— Убийство Нартова.

Фамилия ударила Морозова так, что он на секунду опустил глаза, притворившись, будто поправляет манжет.

Н.

«У Н. Не выкуплено. Не искать» — против номера девятого, в списке на сорок восемь номеров, который ему показывали на веранде дачи в Удельной три с половиной месяца назад.

— Кто такой Нартов? — спросил он ровно.

— Нартов Аркадий Севастьянович, — сказал Гельмерсен. — Пятидесяти семи лет. Инженер-технолог, состоял по министерству торговли и промышленности, в отставке с девятьсот десятого. Проживал на Английском проспекте в собственном доме. Известен как собиратель древностей: имел кабинет с коллекцией, состоял в двух учёных обществах, печатал статейки. Второго ноября найден мёртвым в своём кабинете. Нашла экономка утром.

— Причина смерти?

— Задушен подушкою, — сказал статский советник. — Так, по крайней мере, полагает врач части. Дом заперт, следов взлома нет, ничего ценного не взято — по крайней мере, наследники ничего не хватились. Впрочем, вы разберётесь лучше меня.

— Отчего дело у вас, а не у сыскной полиции?

— Оттого, что у покойного в бумагах нашлась переписка с двумя лицами, которых мне неудобно называть до времени, — сказал Гельмерсен. — Дело было изъято частью и передано