"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Он рассказал всё за час с четвертью, и рассказ был из тех, которые Морозов за тридцать лет слышал десятками, и которые всякий раз оказывались новыми.

Никодим Плужин был четвёртым сыном дьякона из Новгородской губернии. В Петербурге жил четвёртый год, на восемнадцать рублей в месяц: девять от Нартова, девять с уроков. Осенью выяснилось, что курса он не кончит: за два года не внесено платы, и к рождеству его исключат, если не будет пятидесяти рублей.

В октябре к нему подошли на улице.

— Кто?

— Господин, — сказал Плужин. — Немолодой, очень любезный. В перчатках.

Морозов не удивился и удивления не показал.

Господин знал о нём всё: где служит, сколько получает, что исключат. И предложил дело простое: тетрадь в клеёнчатом переплёте, лежащая в нижнем шкафу кабинета Нартова. Принести. Триста рублей.

— И вы согласились.

— Я отказался, — сказал студент. — Вот вам крест, Александр Петрович, я в первый раз отказался. Я две недели ходил и думал, а потом пошёл и сказал: нет. Я ему сказал: я у него служу, он мне доверяет, я не могу.

— И что он?

— Он сказал: похвально. — Плужин потёр лицо. — Он не рассердился. Он сказал: похвально, Никодим Ефремович, я вас не неволю, — и ушёл. А через неделю мне из университета пришла бумага об исключении с первого декабря.

Дальше было то, что и должно было быть.

Второго ноября Плужин пошёл к Нартову с корректурой и с твёрдым намерением просить в долг пятьдесят рублей. Просить он не решился весь вечер и, уходя в половине девятого, не попросил.

А в десять вернулся.

— Парадное было не заперто, — сказал он. — Я поднялся. Он сидел и писал. Я сказал: Аркадий Севастьянович, мне нужно пятьдесят рублей, иначе меня исключат. — Студент замолчал. — А он не расслышал. Он писал и сказал: погодите, голубчик, я мысль допишу.

— И вы ждали.

— Я ждал, — сказал Плужин. — Я стоял у него за спиной, наверное, минуты три. И знаете, о чём я думал? Я думал: вот сейчас он допишет и даст мне пятьдесят рублей, и всё будет хорошо. Он ведь добрый был. Он бы дал.

Морозов молчал.

— А потом я подумал, — сказал студент очень тихо, — что тетрадь лежит в двух шагах и стоит триста.

Дальше он говорил уже совсем ровно, как читают вслух чужое.

Как взял с дивана подушку — сам не зная зачем, просто чтобы не думать. Как старик стал оборачиваться. Как всё вышло на полу, коленом, в три или четыре минуты, и как он после сидел рядом и держал покойного за руку и просил прощения.

Как отпер витрину ключом из связки и взял пластину, потому что решил: пусть думают на вора, вор берёт вещи.

Как взял тетрадь. Как нашёл в столе три письма на плотной бумаге — те самые, безымянные, — и забрал их тоже, потому что почерк на конвертах был знакомый.

Как наутро отнёс тетрадь и письма по адресу, указанному в записке, и получил три сотенных.

И как в понедельник, четвёртого числа, отнёс в лавку на Забалканском медную пластину, потому что не знал, куда её деть, а выбросить было жалко: сорок пять копеек.

— Он ведь меня тоже подвёл, — сказал Плужин под конец, и в голосе у него впервые прорезалось живое. — Он мне триста дал, а бумагу об исключении — он же и устроил, я после понял. Я в канцелярию ходил: плата за меня была внесена ещё в сентябре, неизвестным лицом. Внесена — и отозвана двадцать первого октября.

Он поднял на Морозова глаза.

— Он сперва заплатил за меня, чтобы я знал, каково это. А потом отобрал.

Дело Морозов сдал двадцать второго ноября, в срок.

Обвиняемый — Плужин Н. Е., двадцати трёх лет, сознавшийся полностью. Убийство без обдуманного заранее намерения, с корыстною целью; похищены тетрадь, три письма и медная пластина; пластина обнаружена и приобщена.

Отдельным производством — дело о скупке краденого против Гладкова Т. П. и о неустановленном лице, склонявшем Плужина к похищению.

Гельмерсен прочёл всё за один присест и долго молчал.

— Двенадцать дней, — сказал он наконец. — Александр Петрович, я за пять лет по этому делу не установил ни единого имени, а вы за двенадцать дней дали мне трёх живых людей, говоривших с ним: студента, приказчика и — из вашего же доклада — женщину с Кирочной. Это первый настоящий улов за всё время.

— Только его самого нет.

— Его самого нет, — согласился статский советник. — И, боюсь, теперь долго не будет. Он умён и осторожен, а мы за эти две недели наследили на весь Петербург.

Он завязал папку и посмотрел на Морозова поверх очков.

— И вот теперь, — сказал он, — о вас.

Морозов ждал этого разговора десять дней и был к нему готов, — а оказалось, что не готов.

— Вы, разумеется, понимаете, — сказал Гельмерсен, — что человек, дважды имевший личные свидания с главным лицом по нашему производству и не донёсший о них, находится в положении двусмысленном. Вы явились с повинной сами, и я это записал. Но записка моя лежит в деле, и, покуда вы служите в столице, всякий, кому вы помешаете, сможет её оттуда достать.

— Я это понимаю.

— Второе, — продолжал статский советник. — Ваш начальник отделения, статский советник Вельяминов, в ответ на наш запрос дал вам аттестацию, какой я в своей практике не встречал. Он пишет о вас так, как пишут о человеке, которого хотят удержать. И в самом конце, по обязанности, прибавляет две строки о вашем здоровье, ссылаясь на рапорт вашего же чиновника: приступы кратковременной задумчивости, объясняемые вами старой контузией.

Морозов молчал.

— Мне безразличны ваши приступы, — сказал Гельмерсен. — Мне не безразлично, что о них есть бумага. — Он помолчал. — Теперь третье, и главное. Одиннадцатого ноября к нам поступило представление о вас, и поступило не от меня.

— От кого?

— Не скажу, — сказал статский советник. — Но скажу, что там написано. Там написано, что чиновник для поручений Морозов А. П. проявляет в делах чрезмерную самостоятельность, вступает в сношения с лицами преступного мира без санкции, поддерживает знакомство с содержательницей меблированных комнат на