"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Настасья-посудомойка провожала их до двери и в дверях сказала:

— Ваше высокоблагородие. Вы уж её в приют-то не отдавайте.

— Не отдам, — сказал Морозов. — До дяди она поживёт при больнице, там сестра милосердия за ней присмотрит. Я договорился.

— Вы бы... — Баба помялась. — Вы бы, коли что, ко мне её. У меня своих нет.

Морозов посмотрел на неё.

За полтора часа он выучил про эту женщину следующее: она три дня кормила чужого ребёнка из своего котла, а на четвёртый, узнав, что девочку ищут, пошла в полицию сама, вместо того чтобы промолчать и оставить её при себе.

— Настасья, а как ваша фамилия?

— Кулагина.

Он записал.

Груню Морозов устроил в тот же вечер — не в приют, а в Мясницкую больницу, к сестре милосердия, которую нашёл через того же вялого прозектора и которая, к его удивлению, согласилась немедленно и без бумаг.

Бумаги, впрочем, он написал наутро: рапорт о помещении малолетней свидетельницы под попечение до прибытия родственника, с указанием расхода на её содержание из сумм отделения.

Пересветов, подписывая, буркнул:

— Опять расход.

— Опять, — сказал Морозов.

— Александр Петрович, а вы понимаете, что у нас на весь год отпущено на такие надобности двести рублей?

— Понимаю. Из них я истратил семнадцать.

Начальник отделения хмыкнул и подписал.

Ночлежку нашли на другой день.

Извозчичий двор Никиты Сенина в Домниковском переулке: сорок лошадей, телеги, сеновал и подвал с нарами на шестьдесят человек, сдаваемый по пятиалтынному за ночь.

Семь ступенек вниз.

Хозяйка, баба лет пятидесяти, показала: были такие, мужик с двумя детьми, ночевали с субботы на воскресенье и с воскресенья на понедельник. Кто привёл — не знает, к ним всякий день ведут.

— Кто ведёт?

— Артельщики, — сказала хозяйка. — С площади. Приведут — им с ночи по копейке.

— Сколько их?

— Да человек десять, — сказала она. — Они не мои, они сами по себе.

Вот тут дело и увязло на неделю.

Неделя эта была худшая за всю московскую службу Морозова.

Он допрашивал артельщиков днём, а ночью его будили с известиями: нашли мальчика — не тот; нашли девочку — не та; в Богородском уезде видели двоих детей — оказались местные.

Пересветов дважды спрашивал, не пора ли перевести розыск в обыкновенный порядок, и дважды соглашался подождать.

А на седьмой день Гвоздёв принёс версию, которая всё объясняла.

Артельщиков было не десять, а больше двадцати, и все они были люди, живущие ровно на границе закона: официально — носильщики и посыльные, неофициально — все понемногу.

Морозов взял их всех, по одному, с разговором. За неделю он допросил девятнадцать человек, и девятнадцать человек сказали одно и то же: мужика с двумя детьми не помню, водил многих, всех не упомнишь.

И на седьмой день Гвоздёв принёс версию, которая всё объясняла.

— Ваше высокоблагородие, — сказал он. — Тут Ерёма-Косой есть. Он на площади шестой год, водит в номера, а сам, между нами, наводчик: приведёт мужика с деньгами в подвал, а ночью его обчистят. За ним два дела было, оба развалились.

— Он в те дни на площади был?

— Был.

Ерёму взяли, и Ерёма оказался ровно тем, чем описал его Гвоздёв: битым, наглым, привычным.

Он запирался двое суток, а на третьи, прижатый показаниями хозяйки ночлежки и двух своих же товарищей, признал, что мужика с детьми водил.

— Водил, — сказал он. — Ну и что? Я его в номера свёл, копейку взял, и всё.

— В какой вечер?

— В субботу.

— А в понедельник?

— В понедельник не видал.

Морозов работал с ним три дня и на исходе третьего понял, что это не тот.

Понял он это не по показаниям, а по арифметике.

У Ерёмы-Косого на ночь с тринадцатого на четырнадцатое было алиби, и алиби скверное, но настоящее: он в ту ночь сидел в участке Сущёвской части, взятый за драку в трактире, и был выпущен утром четырнадцатого.

— Вот же гнида, — сказал Гвоздёв с горечью. — И сидел-то в участке, а мы неделю потеряли.

— Не потеряли, — сказал Морозов. — Мы узнали, как это устроено. Он водит в подвал за копейку и наводит на тех, у кого есть деньги. Значит, есть кому наводить.

— Кому?

— А вот это, Спиридон Афанасьевич, и есть наш вопрос, — сказал Морозов. — Ерёма — глаз. Ерёме платят. Ищем руку.

Он вернулся в отделение поздно и застал там Бекетова, сидевшего над бумагами при лампе.

Прежде того, впрочем, был ещё один разговор — с Пересветовым, и разговор скверный.

Начальник отделения вызвал его в среду и начал не с дела.

— Александр Петрович. Из департамента пришла бумага.

Морозов сел.

— По вашему делу о Кислякове, — сказал Пересветов, и Морозов не позволил себе выдохнуть. — Запрашивают копию обвинительного акта и подробное изложение хода дознания. С пометкой: «для сведения».

— Отчего департаменту московское бытовое убийство?

— Вот и я о том, — сказал Пересветов. — Уголовный розыск у нас ведает не департамент, а судебное ведомство. Департаменту наши мужики с гирями без надобности.

Он побарабанил пальцами.

— Александр Петрович, я вам скажу, как это выглядит со стороны. Кто-то в Петербурге собирает всё, что вы делаете. Не мешает, не запрещает — собирает. Ваши акты, ваши дознания, ваш почерк.

— Зачем?

— Вот это, — сказал начальник отделения, — вы, я полагаю, знаете лучше меня.

Морозов промолчал.

Он действительно знал — вернее, догадывался, и догадка была неприятная.

Человек, собирающий дознания, ищет не преступление. Он ищет систему: как этот чиновник думает, что замечает, чего не пропускает. Так изучают не подозреваемого. Так изучают орудие — перед тем как решить, куда его применить.

— И вот ещё что, — сказал Пересветов. — В бумаге есть приписка, и приписку эту я вам прочту. «Присовокупить свѣдѣнія о состояніи здоровья и о томъ, не было ли за истекшій періодъ случаевъ, вызывающихъ сомнѣніе въ его состояніи».

— И что вы ответите?

— Правду, — сказал Пересветов. — Что за три месяца случаев не было. Их ведь не было, Александр Петрович?

— Не было, — сказал Морозов.

Он вернулся к себе, дописал текущее и застал в комнате стола Бекетова при лампе.

— Александр Петрович, — сказал Аполлинарий Львович.