"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Здесь дорога была устроена так, что человек, увёзший вещь из деревни в мае, к июню оказывался за пятьсот вёрст, и найти его было нельзя ничем.

Морозов смотрел по сторонам и складывал.

Земля здесь была другая. Не то чтобы лучше или хуже московской — просто её было много, и она лежала без хозяина: берёзовые колки, болотца, ковыль, распаханные квадраты новых заимок, между которыми на десять вёрст не встречалось ни одного человека.

И на этой земле, куда ни глянь, стояли бугры.

Морозов заметил их на второй день. Небольшие холмы, поодиночке и группами, поросшие травой, — по два-три на версту, а местами по десятку.

— Это что?

— Бугры, — сказал Бурмакин. — Могилы чудские.

— Чьи?

— А кто их знает. Старые. Мы их так и зовём — чудь.

— Их много?

Урядник поглядел на него с недоумением, как глядят на человека, спросившего, много ли в лесу деревьев.

— Их тут тысячи, ваше высокоблагородие, — сказал он. — По всей степи. Иные распахали давно, иные стоят.

Деревня называлась Тарасовка и была новая: заведена в девятьсот восьмом, при первом большом переселении.

Двадцать четыре двора, все с белыми свежими венцами, ни одного дерева выше человека, ни одной старой избы. Посреди — колодец и часовня, срубленная в прошлом году.

Всё выглядело так, как выглядит место, где люди живут шестой год и ещё не решили, останутся ли.

Встречал их староста — крепкий мужик лет пятидесяти по фамилии Дубовик, из первых водворённых, — и встречал с той настороженной вежливостью, с какой в деревне встречают начальство, приехавшее не за податями.

Морозов объяснил, зачем приехал: по делу об убийстве в Москве, при убитом найдена вещь, найденная здесь, надо установить происхождение.

Староста выслушал и заметно расслабился.

— Это про Прохора, что ли? — спросил он. — Про Скоблина?

— Про него.

— Знали, знали, — сказал Дубовик. — Он у нас с девятого года сидел, на дальнем конце. Не выдержал.

— А как узнали?

— Брат отписал, — сказал староста. — Что убили в Москве, на вокзале. Мы за него молебен служили. И за ребят.

Дальше пошёл длинный, обстоятельный, деревенский разговор, из которого Морозов за три часа узнал больше, чем из всех московских бумаг.

Скоблины приехали в девятьсот девятом. Взяли надел на дальнем конце, у самого колка. Строились сами: сперва землянка, на второй год изба.

Первые два года шли ничего. На третий вымерзла рожь. На четвёртый пал скот — не у них одних, по всей волости была сибирская язва.

В двенадцатом умерла жена. В тринадцатом, летом, двое младших: «горячка была, у многих ребята померли».

А весною четырнадцатого Прохор продал избу, лошадь и надел и уехал с двумя старшими.

— Кому продал?

— Куприянову, — сказал староста. — У нас Куприянов скупает. Он тут второй по достатку.

Морозов записал фамилию.

— А как он тут стал вторым по достатку? — спросил он. — Приехали все в одно время и с одинаковой ссудой.

Дубовик посмотрел на него и ответил не сразу.

— Он с деньгами приехал, — сказал староста. — Продал в России хорошо и сюда с деньгами. А тут, ваше высокоблагородие, кто с деньгами — тот через шесть лет и первый. Мы ведь как: первый год землянка, второй изба, третий недород — и пошёл занимать. А занимать не у казны же.

— У Куприянова.

— У кого ж ещё.

— А колодец?

Дубовик поднял брови.

— Какой колодец?

— Прохор писал брату, что нашёл вещь, когда рыл колодец.

— А-а, — сказал староста. — Так он не колодец рыл. Он погреб рыл. У него изба на бугре стоит, он под избой погреб копал, в позапрошлом году.

Морозов очень медленно поднял голову.

— На бугре?

— На бугре, — сказал Дубовик буднично. — А что? У нас половина изб на буграх. Оно и правильно: место сухое, высокое, вода не подходит. На буграх и ставятся.

Свищов, сидевший до сих пор молча в углу, посмотрел на Морозова и чуть заметно кивнул.

Позже, выйдя во двор, он сказал вполголоса:

— Ты теперь понял, отчего он тебя сюда тащил?

— Понял.

— Ну скажи.

— Оттого, что в Петербурге я думал, что охотятся за редкостью, — сказал Морозов. — Сорок восемь предметов, одиннадцать лет, список на сорока одном имени. А тут выходит, что вещи лежат под каждым третьим бугром, и на этих буграх люди ставят избы, потому что там сухо.

— Вот, — сказал Свищов. — А теперь считай дальше. Сколько за шесть лет сюда водворили?

— Ляпунов говорил: сорок тысяч.

— Сорок тысяч, — сказал Свищов. — И всякий из них копал землянку, погреб, колодец и яму под картошку. За шесть лет, брат, тут перерыли столько, сколько не перерыли за прошлые триста.

Изба Скоблиных стояла на дальнем конце деревни, и стояла пустая: Куприянов, купив, поставил туда работника, а работник в мае ушёл на сплав.

Морозов обошёл её кругом.

Изба и вправду стояла на возвышении — на пологом бугре сажен двадцати в поперечнике, срытом с одного бока, откуда брали глину.

Погреб был под сенями: яма аршина в три, обшитая плахами, с лестницей.

Морозов спустился.

Внизу пахло землёй, было сыро и темно, и когда за ним прикрыли дверцу, он постоял, привыкая к темноте, и посмотрел.

Ничего.

Ни следа, ни свечения, ни искры.

Он простоял внизу минут десять, обошёл яму по кругу, потрогал стены, поднял с пола горсть земли.

Пусто.

Это его не удивило и даже успокоило: за полтора года он усвоил, что след держится месяцами, а не годами. Вещь ушла отсюда весной, вместе с хозяином. Ей полтора месяца как нет в этой яме, и от неё не осталось ничего.

Но проверить следовало, и он проверил.

Наверху он спросил у старосты:

— Прохор ещё что-нибудь находил?

— Черепки, — сказал Дубовик. — Кости какие-то. У нас все находят. Вон Гаврила в прошлом годе котёл откопал, медный, так он в нём свиньям варит.

— Котёл цел?

— А чего ему сделается.

Котёл Морозов осмотрел в тот же вечер, в темноте, под предлогом осмотра двора, и ничего не увидел, и это его