"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Много — потому что здесь Морозов не имел ни малейших полномочий. Он не мог ни задержать, ни обыскать, ни вызвать. Он мог только смотреть и разговаривать.

И вот с этого места Морозов начал думать иначе.

Он сидел вечером у себя, в комнате внизу, и раскладывал.

Плиту потревожили с одного края, месяца три-четыре назад. Значит, лом подводил тот, кто знал, куда его подводить.

Замок сундука цел, следов отмычки нет. Значит, у вора был ключ — или он открывал не замок.

Морозов сходил и посмотрел ещё раз.

Сундук был окован железом сверху и с боков, а дно — деревянное, в две доски.

И одна доска, у самой стенки, была отжата и поставлена на место.

Не вскрыта — отжата и поставлена обратно, аккуратно, так, что при беглом взгляде не видно.

Вор не отпирал сундук. Он вынимал вещи снизу, отжав доску.

Значит, ключа у него не было.

Значит, он знал о хранилище, но не имел к нему доступа.

И, значит, он приходил туда несколько раз — по одной-две вещи за раз, растянув на полгода.

Морозов вернулся к себе и записал в тетради:

«Воръ:

1) знаетъ мѣсто;

2) не имѣетъ ключа;

3) не спѣшитъ;

4) беретъ по одной, чтобы не замѣтили;

5) живётъ здѣсь».

И последнюю строку он подчеркнул дважды, потому что за два года выучил простое: тот, кто крадёт понемногу и подолгу, живёт рядом с тем, что крадёт.

Оставалось шестнадцать человек, из которых четверо неграмотны, четверо приходят на день и уходят, а девять живут здесь безвыездно.

Морозов посмотрел на этот счёт и подумал, что за два года впервые ведёт дело, где круг подозреваемых можно обойти пешком за десять минут, — и что это, вопреки ожиданию, не облегчает, а затрудняет.

В большом городе подозреваемых разделяет расстояние. Здесь они сидели с ним за одним столом трижды в день и передавали ему хлеб.

Девятерых жильцов Морозов узнавал две недели.

Он не допрашивал их. Он с ними жил: обедал за общим столом, сидел вечерами в библиотеке, ходил на лыжах с двумя, кто ходил, и слушал.

Он приехал сюда за вором и в первую неделю поймал себя на том, что забывает об этом на целые вечера.

Вечера в библиотеке шли так.

Кто-нибудь начинал — чаще Кранц, читавший вслух из медицинских журналов, — и разговор уходил куда угодно: в устройство глаза, в старинные монеты, в то, отчего собаки чуют грозу.

Иван Иванович спрашивал больше всех.

Морозов, слушая, отметил в нём то, чего не заметил в Петербурге: этот человек не рассказывал. Он расспрашивал. За вечер он задавал сотню вопросов и не говорил о себе ни слова.

За полвека, подумал Морозов, только так и можно было выжить: слушать и не рассказывать.

За две недели он выучил их всех.

Марья Тимофеевна Гущина, шестидесяти двух лет, из-под Пензы. В доме восьмой год — её нашли первой, ещё в Твери, в девятьсот шестом. Видит на людях: кто чего в руках держал. Умение бесполезное и всю жизнь ей мешавшее.

Аким Петрович Зырянов, сорока лет, бывший часовщик из Нижнего. Видит вещи, как Морозов, — свет.

Наталья Ивановна Плетнёва, тридцати шести, вдова, из Кронштадта.

Егор Фомич Лунёв, сорока четырёх, содержатель типографии с Охты, увезённый в июне четырнадцатого.

Ещё пятеро: старик из Вологды, две сестры из Саратовской губернии, парень двадцати трёх лет и молчаливая женщина без возраста, которую все звали Устиньей и которая за две недели не сказала Морозову ни слова.

Разговоры эти были для Морозова главным, что он вынес из Сибири, — важнее кражи, важнее хранилища и, если по совести, важнее всего, что он узнал за два года.

Впервые он оказался среди людей, с которыми не надо было притворяться.

Не о себе — о себе он и здесь молчал, и молчал твёрдо: ни Кранцу, ни жильцам, ни даже Свищову при посторонних он не сказал ни слова о том, что видит.

Он молчал о другом: о том, что видеть — это возможно.

Два года он выслушивал показания людей, говоривших про свет, и всякий раз должен был держать лицо чиновника, записывающего чужой бред. Здесь он мог сидеть в библиотеке и слушать, как пожилая женщина спокойно объясняет, что у людей на руках остаётся след от того, что они держали, и как ей за это в деревне разбили окна.

Из девяти свет видели шестеро.

Трое видели иначе: Марья Тимофеевна — на людях, старик из Вологды — во сне, а Устинья, по словам Кранца, различала вещи на ощупь, с закрытыми глазами, и делала это безошибочно.

Морозов записывал всё это в тетрадь, и тетрадь за две недели пополнилась сильнее, чем за предыдущие два года.

Он записал, между прочим, и то, чего искал два года и о чём здесь узнал за один вечер.

Никто из девяти не помнил, чтобы это началось.

У всех шестерых, видевших свет, он был с детства. Не с болезни, не с испуга, не после чего-нибудь — просто был, как цвет глаз, и всякий из них лет до десяти полагал, что так видят все.

А после узнавал, что нет, — и замолкал на всю жизнь.

Часовщик Зырянов сказал об этом лучше прочих:

— Я, Александр Петрович, в семь лет батьке сказал: гляди, у тебя пряжка светится. Он меня выпорол. Не со зла — со страху. И я в семь лет понял, что об этом говорить нельзя, и тридцать три года не говорил.

Но искал он не это.

Он искал того, кто ходил в кладовую.

Работал он в этих условиях так, как никогда прежде.

У него не было ни бумаги, ни права, ни возможности вызвать человека и посадить его напротив.

Оставался разговор — и Морозов за две недели провёл их около сорока, и ни один из них не был допросом.

Он спрашивал о жизни. О том, как жили прежде, откуда приехали, чего боялись, кому впервые проговорились.

И между делом — о доме: где что стоит, кто куда ходит, кто чем занят.

К концу второй недели он знал распорядок усадьбы лучше, чем сам хозяин: кто встаёт в шесть, кто в девять, кто не спит ночами, кто ходит в конюшню и зачем.

И на исходе второй недели у него сложился ложный след — да такой убедительный, что он потратил на него четыре дня.

Ложный след