"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Вероятно.

— И вещи заберёт.

— И вещи заберёт, — согласился Морозов. — Егор Фомич, я вам не обещаю ничего, кроме одного: вас не тронут. Это я ему поставил условием ещё до того, как узнал ваше имя.

Пять предметов Морозов нашёл на другой день, и нашёл за два часа.

Лунёв не сказал ему где — и не должен был. Человек, полгода носивший вещи по одной, прячет их там, куда имеет доступ ежедневно и не вызывая вопросов.

У Лунёва такое место было одно.

Морозов пришёл в его комнату утром, при нём, и попросил дозволения посмотреть наборную кассу.

Касса стояла на столе: деревянный ящик в две четверти, разгороженный на девяносто шесть гнёзд, и в гнёздах — литеры, набранные, надо думать, по всем правилам: часто употребляемые в больших гнёздах, редкие в малых.

Морозов выдвинул её и перевернул.

Дно было двойное.

Между двумя дощечками, в промежутке в полвершка, лежали, переложенные ветошью, пять предметов.

Лунёв смотрел на это молча.

— Отчего вы не спрятали лучше? — спросил Морозов.

— А куда лучше? — сказал он. — Тут восемь месяцев ни у кого обысков не было. И, ежели по правде, Александр Петрович, я и не прятал вовсе. Я знал, что рано или поздно придут.

Морозов положил пять вещей на стол в ряд.

Медная бляха со зверем. Пряжка. Плоская пластина. Небольшая фигурка тёмного камня. И шестая ячейка была занята не предметом — сложенным вчетверо листом.

Он развернул.

Это был список.

Писанный крупным типографским почерком, в две колонки, на четырёх листах.

Сорок восемь строк.

Против каждой — имя, место и год.

«1. Бляха мѣдная со звѣремъ. Кузьмины, дер. Заречье Тверской губ., взята въ 1906.

2. Пряжка каменная. Пантелей Косой, лудильщикъ, Спб., взята послѣ смерти 1912.

3. Пуговица мѣдная. Повивальная бабка съ Песковъ, Спб., взята послѣ смерти 1912...»

Морозов читал это стоя и дочитал до конца.

Список был точен.

Он сверял его после с описью Ивана Ивановича и нашёл четыре расхождения — все в мелочах, в годах, — и ни одного в именах.

И одно место в этом списке заставило его остановиться.

Против сорок седьмой строки стояло:

«47. Табакерка мѣдная съ бляхою. Лунёвъ Е. Ф., Спб., Охта. Взята въ 1913 при жизни владѣльца».

Человек, составлявший список по разговорам, внёс в него и себя — и внёс тем же сухим слогом, что и прочих, не отделив ни строкой, ни словом.

Человек, не имевший ни бумаг, ни доступа к тетрадям, за полгода восстановил по разговорам список из сорока восьми имён.

— Егор Фомич, — сказал Морозов. — Что вы собирались делать?

— Возвращать, — сказал Лунёв.

— Как?

— Ногами, — сказал он. — Я, Александр Петрович, отсюда весной уйду. Не сбегу — уйду, я тут не под замком. Дойду до Тюмени, оттуда в Россию. И буду ходить по этим адресам.

— Сорок восемь адресов.

— Сорок восемь.

— Пешком.

— Как выйдет, — сказал Лунёв. — Я, может, десять обойду. Может, пять. Но эти пять я верну.

Морозов сел.

— А если они не захотят взять?

Лунёв посмотрел на него с удивлением.

— Как это — не захотят?

— Так, — сказал Морозов. — Вы придёте к Кузьминым в Тверскую губернию и скажете: вот ваша бляха, которую у вас украли девять лет назад. А они спросят: а зачем она нам? И будут правы: девять лет прошло, они про неё забыли.

— Тогда, — сказал Лунёв медленно, — тогда я им скажу, что она их. И пусть решают сами.

Он помолчал.

— Вот в этом всё дело, Александр Петрович. Не в том, чтобы она у них лежала. А в том, чтобы решали они.

Прежде разговора он просидел день один.

Он ходил по мартовскому насту вокруг усадьбы — от ворот до конюшни, от конюшни к берёзам за забором — и решал то, что за два года службы решал десятки раз и никогда так трудно.

Что делать с человеком, который виноват и прав одновременно.

По ремеслу выходило просто: изложить хозяину, отдать вещи, уехать. Дело закрыто, вор найден, вещи возвращены.

По совести выходило иначе, и Морозов знал, чем это кончится: он вмешается.

Он уже вмешивался однажды — в Успенском, в избе Рябовых, когда велел вынести сундук из жилой комнаты на основании того, чего не мог ни доказать, ни объяснить. Тогда человек встал на ноги.

А сейчас предстояло вмешаться иначе: сказать восьмидесятилетнему человеку, что он полвека делает не так.

Разговор с Иваном Ивановичем состоялся в тот же вечер, и Морозов вёл его один, оставив Лунёва в комнате.

Он выложил на стол пять предметов и список.

Иван Иванович смотрел на список долго.

— Сорок восемь, — сказал он наконец. — Четыре ошибки. Господи боже мой.

— Вы не сердитесь.

— Я восхищаюсь, — сказал он с искренним чувством. — Александр Петрович, я одиннадцать лет составлял эту опись по купчим, по распискам и по своей памяти. У меня было всё: деньги, время, люди. А он сделал то же самое за полгода, из застольных разговоров, без единой бумаги.

Он поднял глаза.

— Кто?

— Лунёв.

Иван Иванович кивнул — так, будто это его не удивило вовсе.

— Я так и думал, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого, что он единственный из девяти, у кого я взял, — сказал Иван Иванович. — Прочие восемь либо продали сами, либо вещей не имели вовсе. А у него отняли, и отнял я.

Он отодвинул список.

— Что он намерен делать?

— Вернуть, — сказал Морозов. — Всё. Всем сорока восьми.

— Пешком?

— Пешком.

Иван Иванович помолчал.

— И вы, Александр Петрович, на чьей стороне?

Морозов ждал этого вопроса и приготовил ответ, и всё-таки ответил не сразу.

— Я вам скажу, как есть, — сказал он. — По закону я на вашей: он взял чужое из вашего хранилища, и это кража. По уму — тоже на вашей: он их не вернёт. Он дойдёт до Тюмени, там его на первой же станции остановят, найдут пять вещей без бумаг, и он сядет за скупку краденого, а вещи разойдутся по рукам через полицейскую кладовую. Я такие кладовые видел.

— А по совести?

— А по совести я на его стороне, — сказал