"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Говорила ласково.

Объясняла: ребёнка устроят в хорошее место, будут учить ремеслу, кормить и одевать; мать сможет работать, а через месяц придёт в комитет, и ей дадут свидание.

Забирала не сразу: в тот же день или через день, обыкновенно с утра.

И ни одна из двенадцати не запомнила ни имени, ни фамилии.

— Как выглядела? — спрашивал Морозов у каждой.

И получал двенадцать описаний, из которых складывалось следующее.

Лет сорока — сорока пяти. Роста среднего. Полная. Лицо круглое, доброе. Говорит по-русски чисто, без выговора. Одета прилично. Очков не носит.

Одна из двенадцати, латышка из-под Митавы, прибавила подробность, которой не дал никто другой:

— У ней перчатки были.

— Какие?

— Чёрные. Она их не снимала.

Морозов записал это и посидел молча — не потому, что это что-нибудь значило, а потому, что за два года слышал про перчатки слишком часто и должен был заставить себя не думать в эту сторону.

Это была другая перчатка и другой человек, и он это знал.

Двенадцать рассказов Морозов записал слово в слово и после сличил между собой, выписав в столбец то, что повторялось.

Повторялось следующее.

Все двенадцать говорили, что женщина не уговаривала. Она предлагала и уходила, а через неделю приходила опять.

Все двенадцать говорили, что она была ласкова с детьми — гладила по голове, спрашивала имя, приносила по кусочку сахару.

И десять из двенадцати сказали одно и то же почти одними словами: «она первая за три месяца спросила, как я живу».

Морозов подчеркнул эту строчку дважды.

Он видел за три года шестерых вербовщиков и знал их приём: находят у человека дыру и в неё входят. Гарину дали двадцать рублей и признание, трубочисту — перчатки, студенту — плату за курс.

Здесь платили тем, чего в московских общежитиях осенью пятнадцатого года не было ни у кого.

Вниманием.

Тридцатого октября он доложил Пересветову.

Начальник отделения слушал двадцать минут, не перебивая, и в конце сказал:

— Двадцать четыре ребёнка.

— Двадцать четыре, — сказал Морозов. — И это только те, что попали в книги комитета. Тех, кого забирали без записи, я сосчитать не могу вовсе.

Пересветов встал и прошёлся по кабинету.

— Александр Петрович, я вам скажу, чего боюсь.

— Скажите.

— Я боюсь, что это не мастерские, — сказал он.

— Я тоже, — сказал Морозов.

Они помолчали оба.

— Куда их могли деть? — спросил Пересветов.

Морозов ответил не сразу, потому что за три недели передумал об этом всё, и всё было скверно.

— Разрядов три, — сказал он. — Первый: их действительно раздали в семьи и мастерские, а записей не вели по небрежности. Тогда мы их найдём, и это лучший исход.

— Второй?

— Второй: их отдали в работы, — сказал Морозов. — За плату. Девочку одиннадцати лет в мастерскую берут охотно: она работает за харчи, жалованья не просит и жаловаться не пойдёт. За такую хозяин даст рублей десять — пятнадцать тому, кто привёл.

— А третий?

Морозов посмотрел на него.

— Третий вы знаете сами, Аркадий Ильич.

Пересветов сел.

— Знаю, — сказал он. — Девятнадцать девочек от девяти до четырнадцати.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Аркадий Ильич, и ещё одно. Я обязан вам сказать, что веду это дело третий месяц и что за три месяца не нашёл ни одного.

— Знаю.

— И что, по совести, у меня нет уверенности даже в том, что преступление вообще было, — сказал Морозов. — Может статься, все двадцать четыре живут в мастерских, а записей нет по небрежности.

Пересветов посмотрел на него.

— Вы сами в это верите?

— Нет.

— И я нет, — сказал начальник отделения. — Что вам нужно?

— Люди, — сказал Морозов. — И бумага, по которой я смогу входить в мастерские и в дома, где содержатся малолетние работники.

— Бумаги не дам, — сказал Пересветов. — Не оттого, что не хочу. По закону надзор за малолетними в промышленных заведениях — дело фабричной инспекции, а не наше. Ежели вы пойдёте с нашей бумагой, вас на третьем адресе остановят.

— Тогда что?

— Тогда пойдёте с фабричным инспектором, — сказал начальник отделения. — Я его вам добуду.

Фабричного инспектора звали Пантелеймон Ильич Свиридов, было ему тридцать восемь лет, и он оказался человеком, о котором Морозов после вспоминал с уважением.

Инспектор явился на второй день, выслушал изложение и сказал:

— Двадцать четыре. Из них девятнадцать девочек.

— Так точно.

— Александр Петрович, — сказал Свиридов, — я вам сразу скажу, где мы их будем искать, чтобы вы не тратили время на приличные заведения. Мы их будем искать в подвалах.

— Объясните.

— Извольте. — Инспектор снял пенсне. — По закону труд малолетних до двенадцати лет воспрещён вовсе, а от двенадцати до пятнадцати ограничен восемью часами. За исполнением надзираю я, а нас на Московскую губернию восемь человек на тысячу двести заведений.

— То есть надзора нет.

— Надзор есть на фабриках, — сказал Свиридов. — Фабрика большая, её видно, у неё ворота и списки. А есть заведения, которых я не вижу вовсе: мелкие мастерские в подвалах и на задних дворах, где сидят пять-шесть человек. Их в Москве, по моим прикидкам, тысяч восемь.

— И все с малолетними?

— Не все. Но там, где малолетние, они сидят по двенадцать часов, — сказал инспектор. — И, Александр Петрович, вот вам главное: беженский ребёнок для такого хозяина — подарок. Он ничей. За него никто не спросит. Ему не нужен паспорт, потому что у беженцев паспортов нет вовсе.

Обходить начали второго ноября.

Обходили по спискам, составленным Свиридовым: белошвейные, картонажные, папиросные, коробочные, портновские — те, где брали девочек.

Ходили втроём: Морозов, инспектор и Гвоздёв.

За две недели обошли восемьдесят одно заведение.

Порядок обхода Свиридов составил сам и объяснил его так:

— Начнём с картонажных и коробочных. Там берут девочек охотнее всего: работа мелкая, руки нужны маленькие. После пойдём по белошвейным. А табачные я поставил последними, и вот отчего: туда берут с четырнадцати, а ваши младше.

Морозов оценил это и записал.

За три года в этом веке он привык, что московская работа делается через людей, и всякий раз, встречая человека, знающего своё дело до мелочей, отмечал его себе.