"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Пила?

— Пила много, — сказала сноха. — Всё воды просила.

— Опухала?

— Ноги к весне отекли. А до того нет.

— Кожа какая была?

Женщина посмотрела на него с удивлением — таких вопросов ей не задавал никто, включая соседок.

— Серая, — сказала она наконец. — Как холст немытый.

Морозов записывал.

Он не был врачом и знал это твёрдо, но за три года в этом веке насмотрелся на заключения Штейна и Бенедиктова довольно, чтобы понимать: то, что он записывает, не складывается ни в одну болезнь, о которой ему рассказывали.

Не рак: при раке боли.

Не чахотка: нет кашля и жара.

Не водянка: отёки пришли последними, а не первыми.

— И жара не было?

— Не было.

— И кашля?

— Не было.

Морозов дописал строку и остановился.

Четыре месяца. Слабость без боли. Без жара, без кашля, без опухоли. Полная память до последнего дня.

Это не было похоже ни на чахотку, ни на воспаление, ни на водянку.

Это было похоже ровно на одно, и это одно он видел два года назад в Тобольской губернии.

Он спросил ещё об одном — о том, о чём за три года выучился спрашивать во всяком деле с долгой болезнью.

— Пелагея Никитична. Кто за ней ходил?

— Я, — сказала сноха. — И Дуня, дочь моя.

— Всё время?

— Всё время. Четыре месяца.

— И вы обе спали в этой же горнице?

— Я на печи, — сказала она. — А Дуня при ней, на полу, у кровати.

Морозов записал и это.

— Дуня здорова?

Женщина посмотрела на него.

— Здорова, — сказала она. — А что?

— Ничего, — сказал Морозов. — Я про всех спрашиваю.

Он записал: девушка семнадцати лет четыре месяца спала на полу у той же кровати и здорова.

И приписал сбоку: «Не всякаго».

— Теперь о краже, — сказал он.

Кража была двадцатого февраля, ночью.

Влезли через сени: сорвали пробой у двери в клеть.

Унесли: два холста нового полотна, овчинный полушубок покойного свёкра, самовар и «медное».

— Что за медное?

Сноха ответила не сразу, и Морозов отметил эту заминку — короткую, на полсекунды, из тех, которые за три года выучился считать.

— Тазик, — сказала она. — Кувшин старый. И вот ещё... — Она замялась. — И бляха.

Морозов не пошевелился.

— Какая бляха?

— Ну, старая, — сказала женщина. — Медная, со зверем. У нас от дедов лежала. Её в шестом году украли, а прошлой осенью человек привёз обратно.

— Какой человек?

— Приезжий, — сказала она. — Из Петербурга. Он у нас три дня жил.

— Что рассказывал?

Сноха посмотрела на неё — верней, на угол, где стоял сундук, — и Морозов отметил это движение глаз.

— Он рассказывал, что вещь наша и что её у нас взяли обманом, — сказала она. — И ещё говорил, что при ней бывает худо.

— Что значит худо?

— Он не сказал, — сказала сноха. — Он говорил: бывает худо, а бывает и ничего. Мы, барин, две недели думали.

— И взяли.

— Свекровь взяла, — сказала она. — Она сказала: от деда лежала, пущай лежит.

Морозов положил перо.

— Где она её держала?

Сноха показала на угол.

— В сундуке.

— А сундук?

— Так вот же он.

Сундук стоял у стены — обыкновенный крестьянский сундук, окованный жестью, с горбатой крышкой.

Морозов посмотрел на место, где он стоял, и на кровать.

Кровать — деревянная, широкая, с досками вместо сетки — стояла у той же стены.

От сундука до изголовья было аршина полтора.

— Аграфена Сидоровна тут лежала?

— Тут, — сказала сноха. — Это её кровать. Мы теперь на печи спим, а её постель так и стоит.

Морозов встал и подошёл к кровати.

Он постоял над ней, глядя на сундук и на подушку, и посчитал.

Бляху привезли в сентябре.

Она легла в сундук в полутора аршинах от изголовья.

Через три месяца, на Рождество, женщина, работавшая в пятьдесят девять лет за двоих, почувствовала слабость.

Через два месяца после этого бляху украли.

И ещё через полтора женщина умерла.

Он померил ещё раз, шагами и на глаз, и записал точно: от края сундука до подушки — аршин с четвертью, от середины сундука — полтора.

И вспомнил другое измерение, сделанное в январе пятнадцатого года в лазарете при Мариинском училище: от крайней кровати до окна — аршин с четвертью.

Тогда он мерил расстояние до сквозняка.

Теперь — до вещи.

И, стоя посреди чужой избы с записной книжкой, он поймал себя на неприятной мысли: в лазаретном деле он вывел причину и написал записку, которую прочли и по которой, кажется, что-то сделали.

А здесь он не мог написать ни строчки — потому что причина, которую он видел, не имела названия ни в одном известном ему языке этого века.

Он повернулся.

— Пелагея... по батюшке?

— Никитична.

— Пелагея Никитична. Ещё несколько вопросов, и я вас больше не задержу.

Он спросил и о самом приезжем — о Лунёве, — и спросил подробно, потому что должен был знать, что именно тот сказал.

— Каков он был из себя?

— Небольшой, — сказала сноха. — Лет сорока пяти. Тихий. Он у нас три дня жил, спал в избе на лавке, и всё чинил.

— Что чинил?

— Всё, — сказала она с внезапным теплом. — Он замок в клети починил, он у нас лет пять не запирался. И швейную машину бабкину наладил, она с девятого года стояла.

Морозов записал и это.

Человек, приехавший вернуть чужую вещь и объяснить, что при ней бывает худо, три дня чинил в этом доме замки и швейную машину.

— А про вещь что говорил?

— Он говорил долго, — сказала Пелагея. — Часа два говорил, при всех, за столом. Он говорил: вещь ваша, у вас её взяли обманом, я привёз вернуть. И что при ней иные помирали, а иные ничего.

— Он назвал число?

Она подумала.

— Сказал: одиннадцать человек за одиннадцать лет.

Морозов положил перо.

Лунёв назвал число.

Он спрашивал ещё полчаса и спрашивал о том,