"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

И он изменил порядок вопросов.

Он стал спрашивать при них о том, о чём при них спрашивать полезно: довольна ли содержанием, не имеет ли жалоб, исправно ли получает пособие.

И на всякий её ответ громко записывал в книжку.

Через десять минут хозяйка отошла от печи и стала слушать иначе — как слушают, когда понимают, что при чиновнике человека их дома хвалят.

Он просидел у них ещё час.

За этот час он два раза поймал себя на том, что смотрит на её руки.

Руки были рабочие: большие для такого роста, с распухшими суставами, с рубцами от иглы на подушечках. Такие руки бывают у женщин, которые шьют сорок лет.

И на левой у неё не хватало трёх пальцев.

Она работала оставшимися: придерживала ткань ладонью и мизинцем, и делала это так ловко, что заметить можно было, только приглядевшись.

Морозов приглядывался и записывал в себя.

Он думал о том, что этот человек прошёл двенадцать дней пешком, потерял пять пальцев, полгода пролежал в двух больницах, был отправлен в чужую губернию с партией в сто сорок душ, водворён в чужой избе — и за восемь месяцев наладил себе работу, заказчиков из уездного города и место в доме.

И что за все эти полтора года она не написала ни в одно учреждение ни одной жалобы.

Три письма — брату.

И всё.

За этот час он спросил о её житье всё, что мог спросить не вызывая подозрений, и установил следующее.

Хозяева её не обижают, но и не жалеют: она платит за угол работой и работает по двенадцать часов, потому что иначе перестанет быть нужной.

Ноги у неё болят всё время; зимой было хуже.

Врача она не видела с ноября пятнадцатого года; фельдшер в Чембаре, за двадцать две версты.

Своего у неё не осталось ничего, кроме узелка и швейной машины — той самой, «зингеровской», которую она вывезла из дому на телеге в июле пятнадцатого и с которой прошла двенадцать дней пешком до Гродно.

— Как же вы её несли? — спросил Морозов.

— На тележке везла, — сказала Прасковья Петровна. — А после, как тележку бросили, — на себе.

— Двенадцать дней?

— Она пуд с четвертью, — сказала она просто. — А без неё мне что? Мне пятьдесят лет, я больше ничего не умею.

За тот же час он выяснил и то, ради чего, если по совести, приехал.

Он спросил про брата — второй раз, уже не по форме, а как спрашивают из вежливости, поддерживая разговор.

И она рассказала.

Она рассказывала минут двадцать, и Морозов слушал, не записывая.

Что брат у неё младший, на восемь лет. Что мать умерла, когда ему было шесть, и что нянчила его она. Что в четырнадцать лет он ушёл в уездное училище и жил там на квартире, и она носила ему по субботам хлеб за двенадцать вёрст.

Что служить он пошёл в двадцать два и служил в губернии всю жизнь, и что был он человек тихий, аккуратный и до того совестливый, что в детстве плакал, когда при нём кололи свинью.

— И вот в двенадцатом году его в столицу взяли, — сказала она. — Он мне написал: Паша, я в Петербург еду. Я его тогда провожала.

— Радовались?

Прасковья Петровна подумала.

— Нет, — сказала она. — Я тогда плакала. Я ему говорила: Саша, куда тебе в Петербург, тебя там съедят. Он у нас, барин, для такого места мягкий был.

Морозов сидел и слушал, как ему рассказывают про человека, чьим именем он подписывал четыре года всякую бумагу.

И понимал, что за четыре года впервые узнал о нём хоть что-нибудь, кроме почерка.

Уходя, уже в дверях, Морозов сделал единственное, что позволил себе за весь этот вечер.

Он обернулся и сказал:

— Прасковья Петровна. Я в Москве наведу справки о вашем брате.

Она посмотрела на него.

— Да что вы, барин, — сказала она. — Стоит ли беспокоиться.

— Стоит, — сказал Морозов. — Это по моей части.

Женщина помолчала.

— Тогда вы ему передайте, — сказала она, — что я жива и что мне ничего не надо. Пусть не тревожится.

— Больше ничего?

Она подумала.

— Ничего, — сказала она. — А то он ведь беспокойный. Он с детства такой: как что — так у него сердце.

Ночевал он в Чембаре и всю ночь не спал.

Уездная гостиница была одна, при трактире, с четырьмя номерами. Морозову дали второй, с окном на площадь.

Он лёг в одиннадцатом часу, полежал полчаса и встал.

За четыре года в этом веке он привык к бессоннице и выучился её употреблять: вставал, зажигал свечу и работал.

Он и теперь зажёг.

Не от волнения: волнение прошло ещё в избе, минут через десять после того, как она его не узнала. К ночи осталось другое — то холодное и ясное состояние, в каком он обыкновенно и работал лучше всего.

Он лежал и раскладывал.

Что установлено.

Прасковья Петровна Ерёмина, сорока девяти лет, жива, находится в селе Свищёвка, работает по двенадцать часов, содержится за работу, здоровьем плоха и врача не видела восемь месяцев. Своих средств не имеет. Родни, кроме брата, у неё нет.

Что из этого следует.

Что она проживёт так ещё год, может быть, два. А после перестанет справляться с работой — и тогда её содержать перестанут, потому что содержать беженку из милости в шестнадцатом году не станет никто.

Что можно сделать.

И вот здесь Морозов провёл остаток ночи.

Дать денег он не мог.

Верней, мог — но чиновник, приехавший по проверке водворения и оставивший беженке сто рублей, вызывает в селе разговоров на полгода, а деньги у неё через месяц отберут или выманят.

Забрать её в Москву он не мог тем более.

Устроить в приличное место через комитет — мог, и это было первое, что пришло в голову; но всякое такое устройство означало бы переписку с указанием его имени, а этого делать было нельзя.

К четырём часам утра он придумал.

Он придумал вещь простую, скучную и совершенно законную — из тех, которым выучился за четыре года в этом веке, разбирая чужие канцелярии.

К пяти часам утра он написал ещё одну бумагу — для себя, в тетрадь, — и написал в ней то, что за