"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко
— По третьей категории, — сказал Долматов. — Как все.
— То есть столько же, сколько те, кому вы выдаёте.
— Столько же.
— И сколько через ваши руки проходит в месяц?
Долматов помолчал.
— Тысячи две пудов.
— Две тысячи пудов через руки и полфунта в день себе, — сказал Морозов. — Кузьма Егорович, я вас не оправдываю и оправдывать не стану. Я хочу понять, с чего началось.
И тот рассказал, с чего.
Началось с того, что в марте он взял домой три фунта — не украл, а взял из пересортицы, которую всё равно списывали.
В апреле взял полпуда.
А в мае к нему пришёл Стеклов и сказал, что есть возможность.
— И вы согласились сразу?
— Я думал неделю, — сказал Долматов. — А после сообразил, что я и так уже беру, и что разница только в числе.
Морозов записал эту фразу и подчеркнул её.
За восемь лет он слышал её в разных словах девять раз и всякий раз от человека, начавшего с малого.
Морозов закрыл книжку и посидел молча.
Из показаний выходило следующее.
Стеклов, заведующий продотделом, с февраля приписывал несуществующих едоков — сперва чтобы кормить столовые, а с мая чтобы воровать.
С ним делили двое: заведующий распределителем и человек с транспортом, имени которого не знал никто, кроме самого Стеклова.
И двенадцатого августа Стеклова убили.
Убили в его квартире, ночью, двумя выстрелами, посадив за стол и налив стакан.
Прежде последнего вопроса Морозов проверил и то, что относилось к нему самому.
Стеклов девятого августа сказал, что из уголовного розыска ходили и взвешивали.
Это означало, что июньская проверка Морозова была замечена — и замечена через два месяца.
Он поднял свои записи и установил, когда и кто ходил: четверо, в разные дни, в июне.
И спросил у Долматова:
— Кузьма Егорович, а как узнали, что взвешивают?
— Так наша же весовщица и сказала, — ответил тот. — Ей одна баба в очереди говорит: а вы мне отвесьте точно, я после проверять пойду.
Морозов записал это и подчеркнул.
Четверо его людей ходили порознь и по одному. А выдала их женщина, которая просто была довольна тем, что кто-то наконец проверяет.
— Кузьма Егорович, — сказал Морозов. — Ещё один вопрос. Стеклов вам в начале августа ничего не говорил?
Долматов подумал.
— Говорил, — сказал он. — Он девятого мне сказал, что надо кончать.
— Что кончать?
— Всё, — сказал заведующий. — Он сказал: Кузьма, надо сворачивать, а то худо будет.
— Отчего худо?
— Он сказал: из уголовного розыска ходили, взвешивали.
Морозов очень медленно поднял голову.
В июне он посылал своих людей получать паёк по карточкам и взвешивал полученное.
Он делал это тихо, и отчёт об этом лежал в записке, поданной в июле и положенной под сукно.
Но в распределителе заметили.
— И что он сказал ещё?
— Он сказал, что надо отдать долю и разойтись, — сказал Долматов. — А тот, четвёртый, не захотел.
— Откуда вы знаете?
— Стеклов мне одиннадцатого говорил, — сказал он. — Он злой был. Сказал: он не понимает, что ежели нас возьмут, то возьмут по-нынешнему, без разговоров.
Двенадцатого августа Стеклова убили.
Морозов записал последнюю строку допроса и посмотрел на неё.
Человек, испугавшийся, что взвешивают муку, решил свернуть дело.
А тот, с кем он делил, решил иначе.
Глава 5 (125)
Четвёртого Морозов устанавливал двенадцать дней и установил его по накладным.
Прежде накладных он перебрал очевидное и потратил на это четыре дня.
Он проверил всех, кто мог давать подводы: гужевой отдел, транспортную часть продотдела, две артели ломовых извозчиков и трёх частных владельцев лошадей, ещё уцелевших в городе.
Из них восьмеро подходили по положению.
Он проверил восьмерых по расходам — тем же способом, каким проверял всякого за восемь лет: что купил, чем платит, как живёт.
Ничего.
И на пятый день он записал в тетради: «Ищу не тамъ. Человѣкъ, дающій подводы, не обязанъ ими владѣть. Онъ обязанъ подписывать бумагу».
После этого он взялся за накладные.
Ход был простой и после казался очевидным, а дался не сразу.
Всякий вывоз с распределителя оформлялся накладной, и накладные эти хранились — в отделе и на самом распределителе.
Морозов взял их за май, июнь и июль.
Их было четыреста с лишним.
Он искал среди них те, по которым муку вывозили ночью, — и не нашёл ни одной: ночных накладных не выписывали вовсе.
Тогда он переменил признак.
Он стал искать не время, а лишнее.
Он сличил накладные с книгой прихода: сколько пришло на распределитель и сколько с него ушло по всем основаниям.
И на девятый день нашёл.
За три месяца с четвёртого распределителя ушло по накладным на девятьсот сорок пудов больше, чем на него пришло.
Девятьсот сорок.
Морозов посидел над этой цифрой и понял, как это делалось.
Они не вывозили тайком.
Они вывозили по бумаге — но по бумаге, оформлявшей возврат: мука якобы возвращалась на склад как испорченная, пересортица и негодная к выдаче.
Возврат на склад проверяли хуже всего, потому что он никому не был интересен.
Морозов взял эти накладные — их оказалось двадцать три — и посмотрел на подписи.
Все двадцать три были подписаны принимающим.
Подпись стояла одна и та же.
«Заведующій гужевымъ транспортомъ отдѣла снабженія Т. Кулаковъ».
Морозов смотрел на эту подпись минуты три.
Тимофей.
Он проверил на другой же день и убедился: Кулаков Тимофей Петрович, двадцати восьми лет, заведующий гужевым транспортом отдела снабжения, — сын того самого Кулакова, бывшего мукомола, который в восемнадцатом году купил донос на Гурьева и который с четырнадцатого августа сидел у чрезвычайной комиссии по делу об убийстве Стеклова.
Отец сидел.
Сын подписывал накладные.
Морозов записал в тетради в тот же вечер:
«Отца взяли какъ бывшаго владѣльца мельницы и врага.
Сынъ въ это время возилъ муку по подложнымъ накладнымъ и, по всей вѣроятности, убилъ Стеклова.
И, ежели я не установлю сего въ ближайшіе дни, отца разстрѣляютъ за то, чего онъ не дѣлалъ, а сынъ будетъ ходить».
Прежде задержания Морозов проверил его четыре дня, и проверил осторожно.
Он установил: Тимофей Петрович Кулаков, двадцати восьми лет, окончил городское училище, с пятнадцатого по семнадцатый год служил в конторе отцовской мельницы, в семнадцатом призван и в восемнадцатом вернулся по ранению.
С девятнадцатого