"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

И вотъ оно ушло, и я сижу и понимаю, что за одиннадцать лѣтъ оно пригодилось мнѣ въ работѣ четыре раза.

Четыре раза изъ трёхсотъ двадцати дѣлъ.

Прочія триста шестнадцать я велъ глазами, бумагой и ногами, какъ всякій».

Он проверил и последнее — то, что проверить следовало прежде всего и чего он не проверял двенадцать лет.

Он проверил, видел ли он сам в последний год.

Поднял тетради и выписал все случаи с двадцать первого года.

Их оказалось семь.

Октябрь двадцать первого — пятно на половице в избе Ефимовых, слабое.

Декабрь двадцать первого — пластина у Свиридова, ясно.

Февраль двадцать второго — проверка при переноске: видел.

Май двадцать второго — видел.

Сентябрь двадцать второго — «видѣлъ слабо».

Апрель двадцать третьего — «видѣлъ, но привыкалъ долго».

Октябрь двадцать третьего — «видѣлъ».

Морозов посмотрел на эти семь строк и увидел то, что было в них записано его собственной рукой и чего он не заметил, записывая.

«Слабо». «Привыкалъ долго».

Он записал:

«Оно уходило три года, и я самъ сіе записалъ трижды, а не прочёлъ.

Изъ чего слѣдуетъ, что человѣкъ не замѣчаетъ въ себѣ того, что уходитъ медленно.

Сіе, впрочемъ, извѣстно всякому, у кого сѣдѣютъ волосы».

В апреле двадцать четвёртого года Морозов пошёл к врачу.

Он сделал это впервые за одиннадцать лет — если не считать освидетельствования четырнадцатого года — и сделал не из-за темноты, а оттого, что решил проверить всё разом.

Врач, немолодой, из бывших земских, осмотрел его и сказал следующее.

Зрение вдаль удовлетворительное. Вблизи — возрастная дальнозоркость, обыкновенная, очки подобраны верно.

Сердце — с шумом, но не опасно.

Слух — хуже нормы на правое ухо.

И общее заключение: человек пятидесяти четырёх лет, изношенный больше своих лет, которому следует меньше работать и больше спать.

— А что до темноты, — сказал врач, выслушав вопрос, — то тут ничего особенного. Всякий человек к пятидесяти привыкает к темноте вдвое дольше. Это зрачок: он с возрастом хуже раскрывается.

Морозов записал и эту фразу.

«Зрачокъ хуже раскрывается.

Вотъ и всё объясненіе, и оно вѣрное.

Никакого дара у меня не отнимали. У меня просто состарились глаза».

Город в двадцать четвёртом году начал строиться.

Это было первое строительство за десять лет, и Морозов, ходивший по городу двенадцатый год, отмечал его всякую неделю.

Строили жильё.

Город, потерявший за тиф шестьдесят тысяч человек, к двадцать четвёртому году набрал обратно семьдесят и продолжал набирать: в него шли из деревень, из голодного Поволжья, с востока и с запада.

Жить было негде.

Морозов знал цифры по своей части: за двадцать четвёртый год отдел принял сто девять дел о драках и поножовщине, из которых сорок одно случилось в общих квартирах и восемнадцать — из-за жилья прямо.

Осенью двадцать четвёртого пошли разговоры о том, что город сделают краевым центром.

Слухи ходили с лета, а решили в мае двадцать пятого: образовали Сибирский край, и центром его назначили Ново-Николаевск.

Это значило, что в город приедут учреждения.

Со всеми, кто при них.

— Александр Петрович, — сказал Шумский в июне двадцать пятого, — знаете, что будет через год?

— Знаю, — сказал Морозов. — Будет вдвое населения и втрое дел.

— И втрое штата, я надеюсь.

— Штата прибавят вполовину, — сказал Морозов. — Так бывает всегда.

Он ошибся: штат прибавили на треть.

Отдел к двадцать пятому году состоял из девятнадцати человек и работал в помещении, которого не хватало.

Шумскому шёл двадцать восьмой год, и он заведовал третий год.

Заведовал хорошо — Морозов отмечал это без всякой натяжки — и лучше всего в том, в чём Морозов был плох: он умел выпрашивать.

За два года он выпросил: пять человек штата, вторую комнату, пишущую машинку и, в двадцать пятом году, фотографический аппарат.

Аппарат Морозов считал важнейшим приобретением отдела за двенадцать лет.

Он снимал им места происшествий сам, выучившись за месяц, и после говорил новым:

— Всякий протокол осмотра есть чужие слова. А снимок есть то, что было.

За двадцать пятый год отдел снял сорок одно место.

Из них по восьми делам снимки пригодились в суде, а по одному — решили дело: на снимке, сделанном при осмотре, оказалась видна вещь, которую при описи не отметили и которая после исчезла.

Дело, о котором пойдёт речь, началось двадцатого сентября двадцать пятого года.

В доме на Ядринцевской, в квартире второго этажа, был найден мёртвым человек.

Дом был новый — из тех, что строили в двадцать четвёртом для служащих, — двухэтажный, на восемь квартир, и в каждой квартире жило по две-три семьи.

Покойного звали Викентий Павлович Сташевский, было ему шестьдесят три года, и служил он счетоводом в краевом земельном управлении.

Нашли его утром соседи.

Он лежал в своей комнате — восьми аршин, единственной, — на полу у стола, и первое, что установил врач, было: смерть от удушения.

Задушен подушкой либо чем-то мягким, лёжа.

Следов борьбы нет.

Морозов приехал в десятом часу, вместе с Шумским, и осмотр производил сам, потому что Шумский, назначенный на дело, прямо попросил его об этом.

— Александр Петрович, осматривайте вы.

— Иван Никитич, вы заведующий.

— Оттого и прошу, — сказал Шумский. — Я за три года осмотрел сорок мест, а вы триста.

Морозов осматривал, а Шумский стоял в дверях и записывал за ним — и это было то самое, чему Морозов выучился у покойного Ивана Ивановича, сам того не заметив: работать при ученике вслух.

Он говорил, что видит, и объяснял, отчего это важно.

— Смотрите, Иван Никитич. Кровать не смята с краю — на неё не садились. Стало быть, гость не сидел на кровати, а сидел на стуле.

— И что?

— И то, что стульев два и оба у стола, — сказал Морозов. — Они разговаривали за столом. А теперь смотрите на стол.

Осмотр занял четыре часа, и вышло из него следующее.

Комната была бедная и опрятная: кровать, стол, два стула, полка с книгами, сундук.

Ничего не перевёрнуто.

Дверь не взломана.

В квартире, кроме покойного, жили три семьи — одиннадцать человек, — и все одиннадцать в ту ночь были дома и спали.

Никто ничего не слышал.

— Стало быть, его знали, — сказал Шумский.

— Стало быть, он впустил, — сказал Морозов. — А впустить ночью в этом доме