"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Морозов посмотрел на эту фамилию и вспомнил, что она у него уже была: в двадцать первом году, по делу об ограблениях по мандату, он проверял человека с такой фамилией и отбросил его, потому что тот оказался левшой.

Он проверил.

Это был другой Ланской: сын того самого, двадцать первого года.

Проверять Ланского Морозов взялся сам и взялся осторожно: тот был человек грамотный, ведший чужие дела, и всякое неловкое движение он бы заметил.

Оттого сперва проверили бумаги.

За двадцать четвёртый и двадцать пятый годы Ланской вёл в городе, по книгам нотариальных контор и по судебным делам, сорок одно дело.

Из них тридцать четыре — обыкновенные: наследства, разделы, взыскания.

Шесть — жилищные.

И одно — дело Терентьева об участке на Обском проспекте.

Морозов посмотрел на суммы и отметил единственное, что имело значение: гонорар по всем прочим делам был от десяти до пятидесяти рублей, а по этому — двести и тридцать процентов с выигранного.

Двести сорок саженей на Обском проспекте в двадцать пятом году стоили, по справке коммунального отдела, около двенадцати тысяч.

Тридцать процентов от двенадцати тысяч — три тысячи шестьсот.

Морозов записал эту цифру и подчеркнул.

Ланского взяли восьмого ноября.

Он не сопротивлялся и держался спокойно: человек грамотный, знающий порядок, с бумагами в кармане.

Морозов допрашивал его вдвоём с Шумским и вёл допрос по своему обыкновению: начал с того, где человек считает себя правым.

— Аркадий Львович, вы ведёте дела за деньги.

— Веду.

— Это дозволено?

— Дозволено, — сказал Ланской. — Я имею регистрацию и плачу налог.

— И сколько вы за год ведёте?

— Около двадцати.

— И какие?

— Всякие, — сказал поверенный. — Наследства, разделы, взыскания. Я, товарищ инспектор, тем и кормлюсь, что люди не умеют написать бумагу.

Морозов отметил про себя, что он не солгал ни в одном из четырёх ответов, хотя мог солгать в каждом.

Он отвечал два дня и отвечал так, что Морозов на второй день сказал Шумскому:

— Иван Никитич, он говорит правду, и в этом вся трудность.

Правда была такая.

Ланской вёл дело Терентьева с апреля за двести рублей и тридцать процентов с выигранного.

В августе он ходил к Сташевскому — один раз, по своей охоте, и не для угроз.

Он предлагал деньги.

Он предложил ему три тысячи рублей за то, чтобы в повторном заключении было написано иначе — не ложь, а неопределённость: что по имеющимся сведениям установить принадлежность участка с достоверностью не представляется возможным.

— И что он?

— Отказал, — сказал Ланской.

— Как отказал?

— Молча, — сказал поверенный. — Он выслушал, встал и отворил мне дверь. И сказал одну фразу.

— Какую?

Ланской посмотрел на Морозова.

— Он сказал: «Я тридцать один год записываю, как было. Не для того, чтобы после написать, как не было».

Ланской не убивал, и Морозов это установил за четыре дня.

В ночь на двадцатое сентября он был дома, при жене и тёще, и обе показали, и соседи подтвердили, и, что вернее всего, в ту ночь у него болел ребёнок и в третьем часу к ним ходили за фельдшером.

Дело встало.

Оно встало на том, что теперь было известно всё, кроме главного: кому понадобилось убивать старика, если подкупить его не удалось, а справка его всё равно была уже дана в июне.

Морозов сидел над этим неделю и на восьмой день сделал то, что делал за двенадцать лет всякий раз, когда упирался.

Он переписал дело набело, от первой строки.

И, переписывая, остановился на том, чего не заметил в сентябре.

Тетради.

В сундуке лежало восемь тетрадей.

А в описи, составленной им же двадцать первого сентября, значилось восемь.

Но в тетрадях была нумерация — старик нумеровал их сам, на обложках, — и номера шли: первая, вторая, третья, четвёртая, шестая, седьмая, восьмая, девятая.

Пятой не было.

Морозов проверил и убедился: пятая тетрадь у Сташевского была и содержала, судя по оглавлению в девятой, выписки по городским участкам.

По городским.

То есть по тем самым.

Он записал это и подчеркнул трижды:

«Изъ сундука взята одна тетрадь. Денегъ въ сорокъ два рубля не взяли, а тетрадь взяли.

Стало быть, убивали не за справку, которая дана, а за то, изъ чего она дана.

Онъ давалъ заключенія по своимъ тетрадямъ. Уничтожь тетрадь — и заключеніе нечѣмъ подтвердить».

Прежде того он проверил себя — потому что находка отсутствующей тетради была из тех, что слишком хорошо ложатся.

Он проверил три возражения.

Первое: не ошибся ли покойный в нумерации сам?

Проверил по почерку и по оглавлению девятой: в оглавлении пятая значилась, и против неё стояло «Городскіе участки, 1901–1917».

Второе: не выдал ли он её кому-нибудь в управление и не лежит ли она там?

Запросил и получил ответ: не выдавал, тетради на службу не носил вовсе.

И третье, самое неприятное: не взял ли её кто-нибудь из одиннадцати жильцов после смерти, покуда комната стояла незапертой полдня?

Это Морозов проверить не мог и записал прямо:

«Третьяго не устраню. Комната стояла отпертою съ семи до одиннадцати утра.

Полагаю, впрочемъ, маловѣроятнымъ: взявшій бы взялъ и сорокъ два рубля, лежавшіе сверху».

Дальше он спросил себя: кто знал про тетради.

И ответ вышел короткий.

В управлении о них знали все — старик ими и славился.

Но что тетрадей девять, что они пронумерованы и что городские участки в пятой, — это знал тот, кто их видел.

Морозов поехал в управление и спросил, кто за последний год бывал у Сташевского дома по службе.

Ему назвали троих.

Двое были немолодые счетоводы, ходившие к нему за справками.

А третий — землемер, двадцати девяти лет, по фамилии Копылов, ходивший к нему в июле по делу об отводе участков на Обском проспекте.

Копылова проверяли одиннадцать дней, прежде чем брать.

Проверяли по трём вещам.

Первая — где был в ночь на двадцатое сентября. Ответ вышел неопределённый: жил один, в комнате при землеустроительной части, и подтвердить его слова было некому.

Вторая — расходы. За двадцать четвёртый и двадцать пятый годы при жалованье в сорок восемь рублей он купил: часы, велосипед, два костюма и мебель в комнату.

И третья, которую Морозов считал