"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Соколов слушал бледный.

— Второе, — сказал Морозов. — Вам нужны документы.

— У меня нет ничего.

— Знаю. Оттого и говорю: нужны.

Он положил на стол лист.

— Я вам их сделаю. Не подделаю — сделаю по закону. И объясню как.

Он объяснил.

В двадцать седьмом году в этой стране существовал порядок, по которому человек, не имеющий документов и не могущий указать место рождения, устанавливался через суд по свидетельским показаниям.

Устанавливался как беспризорный, как потерявший память, как беженец.

Таких дел в двадцатых годах было множество: война и тиф оставили после себя десятки тысяч людей без бумаг.

— Вам двадцать девять?

— Тридцать шесть, — сказал Соколов.

Морозов посмотрел на него.

— Вам тридцать шесть?

— Мне тридцать шесть, — сказал тот. — Я родился в девяносто первом. А это тело — не моё.

Он поднял руки и посмотрел на них.

— Я тут пятый день и всё не привыкну. Оно моложе меня на семь лет.

Тело было не его, и это означало, что у него есть хозяин.

Морозов понял это в ту же минуту и понял яснее, чем понял когда-то про себя.

С собой ему было проще: он очнулся в теле человека, которого убили при нём, и убийцу этого искал два года и нашёл.

А здесь он не знал ничего.

— Сергей Владимирович. Расскажите по порядку: где вы очнулись, когда и что помните до.

Соколов рассказывал час.

До — он помнил немного: вечер, дорога, фары встречной машины.

Он ехал из города в область, по делам; было двадцать девятое мая две тысячи двадцать седьмого года; и последнее, что он помнил, — как вывернуло руль.

— Две тысячи двадцать седьмого? — переспросил Морозов.

— Двадцать седьмого.

Морозов записал и подчеркнул.

Ровно сто лет.

Он посидел над этой цифрой минуту и отложил её, потому что она ничего не объясняла, а объяснять было нечем.

Очнулся Соколов в тот же день — двадцать девятого мая двадцать седьмого года — в лесу, в двадцати верстах от города, у железнодорожной насыпи.

Он лежал в траве, в трёх шагах от полотна.

На нём была одежда, которой он никогда не видел.

Он пролежал, по его словам, около часа, не понимая ничего, а после встал и пошёл вдоль полотна.

Шёл двое суток.

В деревне ему дали хлеба и показали дорогу; он дошёл до станции, попробовал заговорить с людьми и понял, что говорит не так.

Ещё через три дня его задержали.

— Где именно вы очнулись? — спросил Морозов. — Опишите место.

Соколов описал: насыпь, лес, справа просека, слева болото, и невдалеке — деревянный мост через речку.

Морозов взял карту.

Они искали место сорок минут и нашли: сто девятая верста, разъезд Издревая, мост через речку Издревую.

— Что при вас было?

— Ничего, — сказал Соколов. — Карманы пустые. Я проверял.

— Совсем пустые?

— Совсем.

Морозов записал и это.

Человек, идущий в лесу у железной дороги в двадцать седьмом году, имеет при себе хоть что-нибудь: кисет, нож, спички, огрызок хлеба.

Пустые карманы означали, что их вынули.

Прежде поездки он сделал то, что в этом деле было и обязанностью, и предосторожностью: оформил всё бумагой.

Он написал постановление о производстве розыска по установлению личности задержанного и в основании указал то, что можно было указать: человек назвал вымышленное имя, объяснений о происхождении не даёт, при задержании документов не имел.

Всё это было правдой.

Он записал в тетради:

«Я пятнадцать лѣтъ учу новыхъ, что бумага должна быть такова, чтобы всякій посторонній, прочтя её черезъ двадцать лѣтъ, увидѣлъ въ ней дѣло, а не человѣка, который его велъ.

Нынче пишу такую бумагу о себѣ подобномъ.

И вижу, что правило моё вѣрно: въ этомъ постановленіи нѣтъ ни одной неправды и нѣтъ ни слова о томъ, что въ нёмъ на самомъ дѣлѣ».

Он поехал на сто девятую версту на другой день.

Взял с собой одного человека из отдела и оформил как проверку по рапорту о задержании неизвестного, что было чистой правдой.

Место они нашли быстро: Соколов описал его точно.

Морозов осматривал полосу вдоль насыпи два дня.

Он делал это так, как делал за пятнадцать лет полтораста раз, и в этот раз делал один — потому что человека, которого взял с собой, отправил опрашивать на разъезд.

Порядок был такой.

Сперва отметить исходную точку — то место, которое указал очевидец, — и поставить веху.

После обойти вокруг неё по кругу, расширяя круг на две сажени, и всякий раз обходить полный круг, не срезая.

Смотреть не под ноги, а на два шага впереди.

И, главное, всякую находку оставлять на месте, покуда не зарисован план.

Он зарисовал этот план на четвертушке: насыпь, веха, болото, мост, и три крестика — примятая полоса, окурок и ботинок.

Четвертушка эта после легла в дело и была единственным, что в нём осталось от двух дней работы.

Прошло девять суток, два раза шёл дождь, и всё, что можно было увидеть, было размыто.

И всё-таки он нашёл два обстоятельства.

Первое: в трёх саженях от места, где лежал Соколов, трава была примята полосой — не человеком, а чем-то, что волокли.

Полоса шла от насыпи вниз, к болоту.

Второе: у самого края болота, в кустах, он нашёл окурок папиросы.

Один.

Размокший, но целый — лежал под лопухом и не попал под дождь.

Морозов поднял его пинцетом, положил в конверт и записал в протокол.

Папироса была фабричная, с мундштуком, марки «Пушка» — тех, что в двадцать седьмом году стоили дорого и которые в деревне не курили.

Он пошёл по полосе в болото.

Болото было неглубокое — по колено, — и шло оно саженей на двадцать, а дальше начиналась вода.

Морозов прошёл его до воды, и на границе, в осоке, нашёл третье.

Ботинок.

Мужской, левый, не новый, — и это был ботинок той же пары, что были на Соколове.

Окурок он отработал в городе и отработал тщательнее, чем следовало бы по такому делу.

Папиросы «Пушка» в двадцать седьмом году продавались в Новосибирске в четырнадцати местах и стоили дорого: пачка — тридцать пять копеек при том, что махорки на ту же сумму хватало на неделю.

Мужик такие не курил.

Их курили служащие, торговцы и — что Морозов отметил особо — те