"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

И отдал сорок один вопрос, из которых против сорока стояло «не установлено».

— Зачем мне это? — сказал Соколов.

— Затем, что мне пятьдесят семь лет, — сказал Морозов. — И затем, что человек, который держит это один, умирает, и всё начинается сначала.

Он положил руку на папку.

— Я не прошу вас этим заниматься. Я прошу одного: знайте, что оно есть. И если вы через двадцать лет встретите такого же, как мы, — расскажите ему.

В октябре же он свёл его с Лунёвым — и свёл нарочно, а не случайно.

Он сделал это по расчёту, который записал заранее.

«Человѣку сему нуженъ не я одинъ.

Я старъ и черезъ пять лѣтъ меня не будетъ. Ежели онъ останется съ однимъ мною, онъ послѣ останется ни съ кѣмъ.

А Лунёвъ знаетъ половину и держитъ языкъ пятнадцать лѣтъ».

Свёл он их просто: попросил Лунёва научить молодого читать корректуру, потому что тому-де нужен приработок.

Лунёв учил его три вечера и на третий сказал Морозову:

— Александр Петрович, а он не здешний.

Морозов посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду?

— То самое, — сказал наборщик. — Я, Александр Петрович, четырнадцать лет при вас и не слепой.

Он помолчал.

— Я вам вот что скажу и после не вернусь к этому. Я в четырнадцатом году полагал, что чудно́ на свете только то, что я вижу свет. А нынче понимаю, что я самого малого-то и не видал.

— Егор Фомич...

— Не надо, — сказал Лунёв. — Я не спрашиваю. Я говорю, что ежели ему что понадобится — пущай приходит.

А в ноябре двадцать седьмого года Морозова вызвали в управление.

Вызов был по служебной надобности, и надобность оказалась такая.

Ему сообщили, что в связи с достижением предельного возраста и по состоянию здоровья предполагается его увольнение в отставку с первого января двадцать восьмого года.

С назначением персональной пенсии.

Морозов выслушал и попросил дозволения сказать.

— Слушаем.

— У меня в производстве одиннадцать дел, — сказал он. — Из них четыре в той стадии, когда передавать их — значит начинать сначала.

— Передадите до января.

— Передам, — сказал Морозов. — И об одном прошу.

— О чём?

— Дозвольте мне закончить двенадцатое.

— Какое двенадцатое?

Морозов положил на стол папку.

На обложке её значилось: «Дѣло о смерти Верейской О. Д., 1913 г.», и была она заведена не в этом городе и не этим отделом, а привезена сюда в двадцать шестом году в трёх экземплярах, из которых один Морозов пятнадцать лет возил с собой.

Дозволения ему не дали.

Верней сказать, дали не то, о чём он просил.

Начальник управления, человек лет сорока, прочёл обложку папки, прочёл первый лист и сказал:

— Александр Петрович, это дело девятьсот тринадцатого года.

— Так точно.

— Петербургское.

— Петербургское.

— И оно, как я вижу, закончено. Обвиняемый осуждён в четырнадцатом году.

— Обвиняемый — соучастник, — сказал Морозов. — Он изобличён как наводчик и осуждён. А тот, кто убил, установлен не был.

Начальник посмотрел на него.

— Пятнадцать лет.

— Пятнадцать.

— И вы полагаете, что через пятнадцать лет в чужом городе по чужому делу вы кого-то найдёте?

— Не полагаю, — сказал Морозов. — Я полагаю, что обязан попробовать.

Ему отказали в служебном производстве и не отказали в другом.

Резолюция вышла такая: производство не возобновлять, а гражданину Морозову, ввиду его многолетней службы, по выходе в отставку не препятствовать в наведении справок по архивным делам при содействии отдела.

Это было немного и это было всё, что могло быть.

Морозов ушёл в отставку первого января двадцать восьмого года.

Провожали его в отделе тридцатого декабря, и провожали двадцать шесть человек.

Шумский говорил речь — короткую, потому что говорить длинно он не умел, — и в речи этой была одна фраза, которую Морозов после записал.

— Товарищи, — сказал Шумский, — я при Александре Петровиче служу одиннадцатый год. Я к нему пришёл мальчишкой в семнадцатом, при Керенском, и с тех пор у нас переменилось четыре власти, три начальника и всё название отдела.

Он помолчал.

— А работа не переменилась. И оттого, что не переменилась, спасибо ему.

Мария Игнатьевна не говорила ничего.

Она подошла после и сказала два слова:

— Александр Петрович, вы заходите.

Он заходил.

Первые месяцы отставки Морозов после называл самыми пустыми за шестнадцать лет.

Он вставал в шесть, как вставал шестнадцать лет, и не знал, что делать до вечера.

Пенсия у него была сорок один рубль — по двадцать восьмому году немного, но на одного довольно.

Квартира осталась: две комнаты на Кузнецкой, где он жил десятый год.

И оказалось, что у него нет ничего, кроме дела.

Соколов — по бумагам Фомин — приходил к нему в те месяцы всякое воскресенье.

Ему шёл тридцать седьмой год по памяти и тридцатый по телу, он работал на электростанции и с весны двадцать восьмого числился десятником.

Приходил он не за делом.

Он приходил разговаривать, и Морозов после понял, что эти воскресенья были нужны обоим одинаково.

Они говорили о том, о чём Морозов не говорил ни с кем шестнадцать лет.

Не про вещи и не про службу.

Про метро, про самолёты, про то, чем отличается их две тысячи двадцать седьмой от его две тысячи пятидесятого.

И однажды, в марте, Соколов сказал:

— Александр Петрович, а вы заметили? Мы с вами два часа говорим и ни разу не сказали «а помните».

— Отчего же?

— Оттого, что мы помним разное, — сказал он. — Мы не вспоминаем. Мы друг другу рассказываем.

А про самую отставку Морозов записал в феврале так:

«Шестнадцать лѣтъ я всякое утро зналъ, зачѣмъ встаю.

Нынче не знаю.

Я полагалъ, что стану читать и приводить въ порядокъ записи, и къ февралю привёлъ ихъ въ порядокъ.

Осталось одиннадцать мѣсяцевъ до зимы и ничего болѣе».

В феврале же он сделал ещё одно, о чём после не жалел.

Он пошёл в музей и просидел там четыре дня.

Тридцать пять предметов лежали в третьем шкафу, и Незлобин, седьмой год единственный сотрудник, к двадцать восьмому году знал о них