Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

— Хорошая работа, Митчелл. Чикаго вам должен. — Он отпустил руку. — Передайте Томпсону, что я так и сказал, в следующий раз присылайте этого парня сразу, а не через неделю после того, как местные облажались. — И без паузы, тем же тоном: — Кофе? Тут плохой, но горячий.

Я остался еще на двадцать минут. Кофе был и вправду плохой, переваренный, горький, из стеклянной колбы, простоявшей на плитке полдня, но горячий, и после уличного ветра это было кстати.

Каллахан рассказывал без предисловий, без повода. Про шестьдесят четвертый год, когда они брали чикагскую семью, местную ветвь мафии, на стрипе в Мелроуз-Парк. Восемь человек в машинах внизу и двое стрелков на крыше универмага напротив.

— Гувер хотел чтобы все прошло тихо, — сказал Каллахан, глядя в кружку. — Я и сделал тихо. Только три выстрела. Снял как куропаток.

Сказал он это без бравады, как говорят про хороший инструмент или удачно сделанную работу. И слушая его, я понял простую вещь, что Чикаго намертво въелся в этого человека за пятьдесят восемь лет жизни.

Бюро для него уже не служба, по которой двигаются вверх, а привычка, как ходить или дышать. Он не делал карьеру в ФБР. Он был кровь от крови агент, той его старой, доисторической породы, что ловила Капоне и Диллинджера и не вела долгих разговоров о процедуре.

Я допил кофе и поднялся.

— Мистер Каллахан. Если дело «Магистраль» пойдет на апелляцию, там техническая часть, рефлектометрия, импульсный поиск кабеля, защита почти наверняка станет это оспаривать. Присяжным трудно объяснить, как мы нашли врезку по эху в проводе. Хороший адвокат на этом может сыграть.

Каллахан уже смотрел в следующую папку, открытую на столе.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал он, не поднимая головы. — У меня по этому делу прокурор Дженнингс. Он в шестьдесят восьмом засудил «Аутфит» без единой апелляции. — Он перевернул страницу. — Холт математик. Такой человек считает варианты. Он посмотрит на ваши две котировки по несуществующим ценам, посчитает свои шансы в суде и подпишет сделку со следствием до Нового года. Умные не идут до конца, когда конец очевиден. — Он замолчал и поднял глаза. — Так что летите домой, Митчелл и ни о чем не беспокойтесь.

Я кивнул и вышел. И в самом деле, мне пора домой.

Из О’Хары, перед самым рейсом, я позвонил в два места.

Сначала Томпсону, доложить, что дело в Чикаго закрыто. Я нашел телефонную будку у выхода на посадку, стеклянную кабину «Белл» с гармошкой-дверью и полочкой под аппаратом, кинул в щель горсть монет по требованию оператора междугородней связи. Томпсон выслушал коротко.

— Каллахан звонил, — сказал он сквозь треск линии. — Уже. Сказал, чтобы я тебя сразу присылал в следующий раз. — В голосе у него было что-то вроде сдержанного удовольствия, которое он тут же спрятал. — Холт подпишет сделку?

— Каллахан считает, до Нового года.

— Хорошо. — Он помолчал. — С Корвином продолжишь после праздников. Ты заработал выходные, Митчелл. Не звони мне до второго января, если только Белый дом не загорится. С наступающим.

Он повесил трубку прежде, чем я успел ответить. Для Томпсона это было почти нежностью.

Потом я позвонил Николь.

— Ты уже вылетаешь, — сказала она не вопросительно, а утвердительно, она уже слышала гул аэропорта в трубке.

— Рейс в половине второго. Буду к вечеру.

— Хорошо. — Она сделала короткую паузу. — Твои приедут на Рождество. Я говорила вчера с твоей матерью. Отец, мать и сестра, двадцать третьего, на машине из Кливленда. — Она снова помолчала, чуть больше. — Я сказала, что мы будем рады.

Я молчал секунду, переваривая новую информацию. Николь и семейное Рождество, это две вещи, которые в моем сознании прежде никогда не стояли рядом.

— Ты не против? — спросил я.

— Я купила индейку, — сухо ответила она, и этим высказала все, что не хотела говорить вслух. — Прилетай скорее.

Рейс был в половине второго, «Боинг 727» компании «Юнайтед», место у иллюминатора в среднем ряду. Внизу лежал Чикаго под снегом, серый, плоский, расчерченный на квадраты улиц, и за ним стальное озеро Мичиган до самого горизонта, без единого блика под низким небом.

Самолет пошел на взлет, гравитация прижала меня к спинке, земля накренилась и ушла вниз, и через минуту мы вошли в облака над Огайо, плотную серую вату без просветов.

Стюардесса в форменной шапочке прокатила тележку и налила мне кофе в бумажный стакан «Дикси» с синим узором по ободу. Я грел о него руки и смотрел в белое ничто за стеклом.

И впервые за две недели позволил себе подумать не о деле, а о том, что меня ждет дома.

О родителях Митчелла. Я увижу их впервые и сейчас перебирал в памяти то, что должен был помнить. Не свою память, а чужую, прежнего Митчелла, но теперь мою, потому что мне предстояло его играть с убедительностью голливудского актера.

Отец Уолтер Митчелл, пятидесяти четырех лет, механик на заводе «Форд» в Кливленде, в Огайо. Мать Элен, пятьдесят один год от роду и домохозяйка.

Младшая сестра Кэрол, двадцать лет, учится на медсестру в университете штата Огайо, в Колумбусе. Семья жила в Парме, рабочем предместье Кливленда, сплошь застроенном одинаковыми домиками для заводских.

Дом купили в пятьдесят восьмом, ипотеку выплатили в шестьдесят девятом, отец рассказывал про это по телефону с такой гордостью, что я и сейчас слышал интонацию, выплаченный дом для человека его поколения значил, что жизнь прожита не зря.

Рождество у них всегда шло по одному обряду, выверенному годами. Живая ель, отец рубил ее сам, на ферме Петерсона в округе Медина, и вел эту традицию с шестьдесят первого года, ни разу не нарушив.

Мать делала индейку и тыквенный пирог. После ужина отец смотрел футбол. Простые и прочные люди, у которых каждый год повторяется, если этого не будет, у них нарушится покой.

С этими людьми мне и Николь предстояло встретить Рождество.

Я думал, как они сойдутся, родители с их стабильным и устоявшимся укладом и Николь, устроившая рядом с гостиной оружейный склад. Николь вроде не создана для семейных праздников.

Ее растили иначе,