Пустой II - 5 часть - Артемий Скабер
— Я мог сам до этого додуматься, — выговорил Тавр.
— Мог, но не додумался. И Плакальщик, похоже, тоже. Он достал из тебя голос Вариса, его раненый бок и мой голос. Всё готовое. А сложить одно с другим не попробовал.
Тавр долго смотрел на меня.
— Это ничего не доказывает.
— Не доказывает, — согласился я. — Но мир вокруг звучит, твой источник не сжимается, я перед тобой и даю тебе ответ, которого в твоей голове не было в готовом виде. Если этого мало… Выживем — спросишь у Гарста.
Тишина продержалась долго. Потом он завалился набок, упёрся здоровой ладонью в песок и остался так стоять на трёх точках, свесив голову, и я услышал, как у него в горле что-то дважды щёлкнуло.
Подошёл, присел рядом и положил руку ему на загривок. Он вцепился мне в предплечье и держал крепко, как держатся за древко, когда падают.
— Ты живой, — сказал он куда-то в песок.
— Живой…
Первое, что я проделал, когда он смог подняться, — это увёл его оттуда. Место он выбрал скверно. Даже сектанты, которые не умеют читать след, наткнулись бы на такое случайно, а Плакальщику там и заходить не пришлось бы: подошёл поверху и снял.
— Тут нельзя, — сказал я.
— Я тут уже много часов.
— Тебе везло несколько часов.
Он хотел возразить, поглядел на свои следы, петлявшие вокруг угла, и промолчал.
— А где?… — кивнул я на парня.
— Мешок? — криво улыбнулся Тавр. — Потерял.
— Понятно, — хмыкнул. — Теперь понятно, почему он такой.
Копьё он поднял левой и понёс, упирая пяткой в землю на каждом втором шаге. Нож я вытащил из песка и вернул ему. Шли медленно. Триста шагов вверх по улице, потом вбок через пролом, потом вдоль внутренней стороны кладки, где песок сменялся плитой и след не держался.
Он дышал ртом и запинался о ровное.
Место нашлось на четвёртой попытке. Угол дома, сложившийся внутрь так, что кусок перекрытия лёг на две стены наискось. Вход узкий; сбоку — второй лаз между кладкой и завалом; впереди — открытый двор шагов на двадцать, весь в битом камне, по которому тихо не пройти. Сверху нависало сплошным куском, а не козырьком, из-под которого удобно бить.
Обошёл двор по краю, наметил, куда уходить, и только после этого затащил Тавра внутрь.
Он опустился на камень и вытянул ноги.
— Всё, — выдохнул.
— Не всё. Сядь ровно, дай руку.
Рука была скверная. Рукав я разрезал ножом сектанта. Предплечье раздуло от локтя до запястья, кожа блестела и на ощупь горела так, что ладонь отдёргивалась сама. По внутренней стороне шёл длинный след — ссадина, забитая песком, и вокруг неё кожа побагровела и уплотнилась.
Прощупал кость. Тавр зашипел и дёрнулся, но не заорал, а это уже говорило о многом.
— Кость целая, — произнёс я.
— Она сломана.
Он глядел на своё предплечье с таким отвращением, будто оно ему не принадлежало.
— Ты полз по камню, содрал кожу и не промыл, — продолжил я, разбирая мешок. — Потом таскал копьё и падал. Оно воспалилось, и опухоль давит на всё остальное. Отсюда и то, что пальцы не работают.
— И что теперь?
— Промою, вычищу и замотаю. Скоро опухоль спадёт и ты ею сможешь держать.
Он выдохнул медленно, и по лицу у него прошло облегчение такое очевидное, что смотреть на него было неловко.
Воду я тратил щедро. Промывал долго, выковыривая песчинки ногтем, и Тавр всё это время глядел в стену и считал что-то одними губами. Потом полез в свой мешок за мазью и вытащил всё, что было на палец. Хватило на треть ссадины. Вторая коробочка лежала в Схроне, и она была сектантская. Другого варианта нет.
Сделал вид, что снова полез в мешок, а сам коснулся метки на щиколотке. Коробка появилась в руке. Ещё раз открыл и понюхал. Пахло правильно.
— Что это? — спросил Тавр.
— Мазь.
— У тебя же кончилась.
— Это не моя.
Он открыл рот, чтобы уточнить, и я его перебил:
— Сиди.
Размотал своё бедро. Рана под тряпкой выглядела лучше. Зачерпнул чужой мази на кончик пальца и провёл ею полосу длиной в палец по самому краю, там, где кожа целая.
Потом я сел и принялся ждать.
Тавр наблюдал за мной молча, и по нему было видно, что он понимает, чего именно я жду.
Жжения не пришло. Онемения не пришло. Кожа под мазью нагрелась ровно и приятно, точно так же, как нагревалась от школьной, и через сотню пульсаций тянущая боль по краю раны ослабла.
— Сколько ты будешь ждать? — не выдержал он.
— Сколько нужно.
— Это сколько?
— Двести девяносто девять.
Он засопел, но замолчал.
После трёхсот пульсаций ничего не произошло. Взял коробочку и принялся за его руку, накладывая толсто, не жалея, потому что жалеть в его случае вышло бы дороже.
— Откуда она? — спросил Тавр, когда я замотал.
— С мёртвого сектанта.
Ладонь у него дёрнулась под моей.
— Ты снял мазь с сектанта… и намазал сначала себе, а потом мне?
— Именно в таком порядке.
Он смотрел на меня долго и как-то по-новому.
— Ты безумный.
— Я осторожный. Безумный был бы, если бы намазал сразу тебя.
Пить он попросил не сразу, а когда я закончил с рукой, и попросил так, будто стеснялся. Достал из мешка свою новую флягу и протянул ему. Тавр взял, повертел и уставился на неё. Мех получился уродливый. Четыре шкурки, сшитые внахлёст кривыми стежками, вывернутые швом внутрь, горловина из скрученного лоскута, а сверху приделано срезанное горло треснувшей фляги с пробкой на честном слове.
— Это что?
— Фляга, а внутри вода.
— Это шкура.
— Четыре, если точнее.
Он поднёс мех к лицу, понюхал и скривился.
— Оно воняет.
— Жиром. Швы промазаны изнутри, иначе течёт.
— Ты сам это шил?
— Ночью, когда упал в водосборник.
Он пил долго, запрокинув голову, и кадык у него ходил так, что я забеспокоился за швы. Оторвался, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился на мех ещё раз.
— Ты поймал четырёх зверьков, снял с них шкуры и сшил бурдюк?
— А перед этим съел их.
— Ночью. Под землёй. В темноте.
— Огонь у меня был.
Тавр помолчал.
— Я когда всё своё выпил, а потом потерял мешок… лизал росу с камня, — сообщил он. — С той стороны, что в тень уходит. По утрам её на ладонь набирается, если водить долго.
Вот это, кстати, было хорошо. Никто его этому не учил, во всяком случае не я. Дошёл сам.
— Правильно делал.
Он посветлел так явно, что мне сделалось стыдно за то, как редко я это говорю. Еду достал следом. Две с половиной лепёшки и полоски вяленого,