Светлана Багдерина - Не будите Гаурдака
По окончании зачтения оды поэт склонял голову, то ли в ожидании аплодисментов, то ли упреждая метателей гнилых овощей, если бы такие среди их аудитории нашлись, кланялся жюри и молча (По этому поводу у Серафимы вопросов не возникало: она бы удивилась, если проговорив без перерыва столько, под конец они были бы в состоянии еще что-то выговорить) возвращался на свое место.
По прошествии неизвестного количества времени, когда позади остались перфомансы как минимум трех десятков пиитов (Серафима потеряла счет и не то соснула, не то впала в транс на десятке втором), распорядитель махнул в сторону притихшего у стены Селима и его аккомпаниатора.
Старый стражник поднялся, кивнул, сохраняя невозмутимое выражение лица (Благодаря Агафону, даже если бы в душе отставного стражника сейчас бушевали вихри и бури почище, чем на улице, на его новом лице это отразиться бы не смогло никак), с достоинством подставил ножку попытавшемуся ускользнуть в коридор чародею, и важно направился к помосту.
С видом Брендано Джуно, ведомого на костер, за ним потащился его премудрие, сжимая деку кириановой лютни с таким видом, будто она была живым существом, а он пытался ее придушить.
Успевший тщательно и во всех подробностях изучить принятую здесь процедуру чтения Селим встал в позу, полуприкрыл — не без труда — глаза, и начал:
Люблю тебя, булатный мой кинжал —
Клинок надёжный, без изъяна, —
Тебя мне передал наш аксакал
С благословеньем Сулеймана…
Никто не предполагал, что под сии торжественные строки в качестве музыкального сопровождения больше всего подходит вступление из лукоморской народной песни «Светит месяц».
Исполняемое на расстроенной лютне, используемой в качестве балалайки, музыкантом, начисто лишенным слуха и способностей.
Не исключено, что хирургическим путем.
Зал оживился.
Селим подавился новой строфой, закашлялся, попытался сам себе постучать по спине, с негодованием косясь на Агафона…
Но тот, похоже, поймал кураж.
— Давай дальше, у меня, оказывается, всё под контролем! — ободряюще улыбнулся тот.
Селим скрежетнул зубами.
Кинув еще один взгляд на посуровевшего старейшину Муталиба, Охотник попытался безуспешно побледнеть, после — покраснеть, потом спрятал кулаки подмышки, чтобы невзначай не найти им иное применение, предпочтительно — на голове и спине чародея, и продолжил:
…Тебя нам выковал кузнец-ага.
И на продажу выставил. И вскоре
Купец-ага валялся у него в ногах,
Клянясь, что весь товар погиб на море.
Увы, маэстро стали и огня
В словах его лукавства не почуял
И молвил: «Ты разжалобил меня,
Кинжал тебе в рассрочку уступлю я».
И в тот же миг ликующий купец
Забрал товар, чтоб в Шатт-аль-Шейхе скрыться:
Его заботам враз пришёл конец —
Он с кузнецом не думал расплатиться.
В столице он, не чувствуя вины,
Но золота душою жадной чая,
Спешил загнать товар за три цены
Богатому и важному лентяю…
В отличие от оды Селима, «Светит месяц» подошел к концу.
А Агафон вспомнил, что когда-то он еще учил «Калинку-малинку».
Богач искусство ковки оценил.
Но лишь купец про цену заикнулся,
Того немедля с лестницы спустил,
Но всё же добродушно улыбнулся:
«Как о деньгах ты заикнуться смог,
О, глупый, как изнеженная фифа?!
Я — младший сын носильщика сапог
Секир-баши великого калифа!!!..»
Недолго, впрочем, ликовал юнец.
Используя проверенное средство,
Оружие забрал его отец —
Крича и пригрозив лишить наследства.
Отец его, по правде, не серчал,
Его мотив был искренне-невинным:
Он просто пять недель уже искал
Секир-баши подарок к именинам…
Селим поймал себя на мысли, что пытается подгадать с размером и ритмом под аккомпанемент, и едва не откусил себе язык.
— Давай-давай, всё отлично! — подмигнул волшебник и выдал такой запил, что чалма старейшины Муталиба съехала на нос.
Двое остальных членов жюри глянули на конкурсанта так, что бедному стражнику в отставке не оставалось ничего другого, как давать-давать.
И он дал.
С трудом перекрывая все увеличивающийся в громкости аккомпанемент, Селим упер руки в бока, набычился, и яростно продолжил, словно гвозди забивал (Предпочтительно в крышку гроба Агафона):
…Двуцветный удивительный булат
На празднике им был вручен с почтеньем.
Секир-баши был несказанно рад,
И даже похвалил слугу пред всеми,
И повелел нести вина — и вот
Пропил кинжал, коней, и два халата,
И подати, что собраны за год
С пятнадцати селений калифата.
Потом Ахмед велел его казнить:
Нет, за казну калиф был не в обиде,
Но глупый раб удумал говорить
Крамолу и неправду в пьяном виде!
Калиф, не веря больше никому,
Стал зол и мрачен, как вишап в пустыне,
Он в каждом стал готов узреть вину,
Лишь ассасинам верил он отныне.
Он им велел крамолу извести
Холодными и чистыми руками,
Метлой железной калифат спасти
От тех, кто мог быть в сговоре с врагами…
К тому времени, как кончилась и «Калинка», весь зал уже прихлопывал в такт по ляжкам и покачивал головами словно загипнотизированный.
А ведь в арсенале юного виртуоза балалайки были еще и частушки-матерушки его бабушки!
Ну, душегубцы, держитесь!..
Селим, сам уже злой и мрачный как пресловутый вишап под шкапом, кровожадно покосился на разошедшегося волшебника так, словно и впрямь служил всю жизнь не добродушному калифу, а суровому ордену ассасинов…
Но тому, похоже, было всё равно.
А у Селима не оставалось другого выхода, как только продолжать.
…И виночерпий, что забрал кинжал,
Был вскоре пойман — бледный, словно глина —
Опознан, и немедленно попал
В застенки к добрым мудрым ассасинам,
Где, вскоре осознав свою вину,
На помощь следствию немедля согласился.
И, быстро поразмыслив, что к чему,
Он к сыскарю с подарками явился.
Он лучших скакунов ему пригнал,
Принёс гашиш, и пряности, и вина,
И деньги, и, конечно, сей кинжал —
Всё лучшее для лучших ассасинов!
И грозный тайный страж своей страны,
Забрав себе с презентом даже блюдо,
Изрёк: «Ну, так и быть, мои сыны
Проступок твой до времени забудут».
Лишь выиграв во внутренней борьбе
Наш честный, как хрусталь, охранник трона,
Забрав коня и ценности себе,
Кинжал пустил на нужды обороны…
И тут Агафон вспомнил про существование «Ах вы, сени мои, сени», и то, что в его исполнении отличить их от «Во кузнице» не представлялось возможным ни одному музыкальному критику Белого Света, не имело ровно никакого значения!..