Пустой II - 5 часть - Артемий Скабер

— Слушай, — сказал я тихо. — Отсюда не выходишь. Ни на голос, ни на свет, ни на что.

— А если…

— Ни на что. Если услышишь два коротких удара камнем о камень, отходишь вот туда, вдоль стены, до провала, и ждёшь там.

Он кивнул.

— И последнее. Если я не вернусь до первого света, ты не идёшь меня искать. Ты идёшь по настоящему знаку от ямы, вверх и вбок, и ищешь наших. Понял?

Тавр открыл рот.

— Понял? — повторил я.

— Понял, — выдавил он.

Двинулся один. Метку держал придавленной так, что у меня заныло в груди. Место они выбрали как охотники. Широкая площадка, выложенная целыми каменными плитами, из тех, что не пробить и не подкопать. Песка почти нет, а там, где он есть, его сдуло к краям тонким слоем. Ближайшие стены стояли шагах в сорока, и все низкие. Ничего похожего на узкую улицу с кладкой над головой. Стенолазу здесь просто не с чего было бы работать.

Клетки выставили внешней дугой, прутьями наружу. Стоящие на повозках, они образовали стену выше человеческого роста: сквозь неё всё видно, но одним прыжком через неё не уйдёшь. Повозки перекрыли два удобных подхода. Костёр горел в середине, маленький, в две ладони, и свет от него до края площадки почти не доставал, потому что клетки и повозки резали его на куски. Издалека это пятно можно было принять за что угодно.

Люди сидели между клетками, не толпой, а по двое и по трое, и всегда так, что от каждой пары кто-то смотрел наружу.

Гаров не распрягли. Их развернули мордами наружу и оставили в упряжи. Один из сектантов сидел отдельно, выше остальных, на краю повозки, и не глядел ни на огонь, ни на людей, а на верхние обломки. Видимо, Плакальщик им знаком.

Лежал я долго и считал. Пятнадцать, может, шестнадцать, если тот, что уходил за повозку, был не тем же самым.

Прощупал источники ещё раз, в прошлый раз помешал нормально это сделать Железный сон. Обнаружил кое-что интересное. Среди них был молодой парень лет восемнадцати, и у него Росток четвёртой ступени. Почему он с ними и как вообще встают на путь секты, я старался не думать.

Следил за самым слабым и молодым. Он ходил больше всех, носил, подтаскивал, поправлял и получал за это короткие окрики.

Прикинул, что было бы, если бы я вышел на эту площадку с полным источником и с копьём. Одного бы взял. Может, двоих, если бы первому попал в горло и успел уйти за клетку.

Потом меня убили бы, и сделали бы это не быстро. Вот только внутри всё требовало выскочить и хотя бы попробовать убить этих тварей. И я понимал почему, но они для меня были хуже зверей Возвышения. Те живут и действуют так, как их создали, а эти сами выбрали такой путь.

Продолжал за ними наблюдать. Держались они спокойно. Ели, спорили о долях, которые каждый из них получит за работу. Грелись и смеялись над кем-то, кто плохо закрепил клетку и всю дорогу слушал дребезг.

Если бы не знать, кто это, можно подумать, что обычные охотники и дружина.

— Двадцать восемь на пятнадцать, — говорил один. — Считай сам.

— Считать будет старший.

— Он и посчитает. Себе.

Смех.

— Мне четвёртая часть с третьей клетки положена, я её один грузил.

— Ты её один ронял.

Отдельного караула у клеток не было. На пленников иногда посматривали, засовы стояли, ремни держали, но основное внимание сектанты направляли наружу.

Внутри клеток лежал материал, и ему некуда бежать. Прутья делали для зверей, вот только какой стадии — я не знал. Но скорее всего, Росток они должны были выдерживать. Возможно, на клетках имелись ещё и подавляющие глифы, но с моего места я их не видел.

Слова у них тоже звучали неправильные. Не «раненый», а «повреждённый». Не «сильный», а «чистый материал».

Худого я заметил не сразу. Он не сидел у костра и не спорил о том, сколько он получит. Лет тридцать пять, жилистый, коротко стриженный, с щетиной. Лицо такое, что через час не вспомнишь. Одежда как у всех, только подогнана лучше и нигде не болталась.

Он поднялся и прошёл вдоль клеток. Пересчитал пленников сам, хотя до него это делали уже дважды. Проверил каждый засов, оба на каждой клетке, и сделал это рукой, а не глазами.

Заметил плохо затянутый ремень, дёрнул его и что-то сказал, и тот, кто затягивал, полез перевязывать без разговоров. Велел подвинуть третью повозку дальше от стены, и её переставили, хотя пришлось это делать руками.

Главным его никто не называл, но стоило ему сказать, как остальные тут же всё выполняли без споров.

Он поднял с земли клок сухой травы, подбросил и проследил, куда её понесло. Когда один из Гаров фыркнул и переступил, худой повернулся раньше человека, сидевшего возле упряжи. Смотрел он не на огонь, а за круг света. Туда, откуда могла прийти опасность.

Остальные считали охоту законченной. Этот продолжал охотиться. Пока наблюдал за ним, внутри делалось всё хуже. Я узнавал не человека, а его повадки. Так бы я действовал сам. Плохо…

Из разговоров у костра я кое-что вытащил.

— Южные должны были прийти раньше нас.

— Может, пусто собрали.

— Как пусто? Там воды больше.

— Или звери нашли их первыми.

— Ждём до первого света, — обронил худой, не оборачиваясь. — Потом уходим без них.

— А если они с грузом?

— Значит, догонят.

Внутри всё встало на место. Ловушка была не одна. В южной части руин существовала ещё одна точка у воды, и другая группа собирала там тех, кто пришёл сам. А эта площадка была не концом пути, а местом встречи, где партии соединяли перед дальней дорогой.

Куда их повезут потом, никто не сказал. Зато я узнал другое: южных ждут до первого света. Значит, у меня оставалось меньше двух часов. И среди их пленников мог оказаться кто угодно — Варис, Сарн, Одр или Бренна.

Только если они действительно приедут, я не смогу сделать ничего. Пятнадцать сектантов превратятся в… куда большее количество тварей. Клетки по-прежнему останутся закрытыми. Начнётся рассвет, и пропадёт единственное моё преимущество — то, что обо мне пока никто не знает и я могу подойти так близко.

Вывод мне не нравился, но от этого не становился неправильным. Если хочу что-то изменить, делать это нужно до прихода южных. Будь у меня что-то похожее на Железный сон и