Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

За это путешествие Дилия уже повидала немало удивительного, но эта сцена на Кладбище пёстрого юмора превосходила всё прежнее.

— Не то чтобы я не рад такому повороту событий, — неуверенным голосом сказал гном. — Но теперь меня тошнит. Если бы я мог, меня бы вырвало.

Паук методично подцеплял всепожирателей одного за другим, поднимал пищащих паразитов в воздух и пожирал их. Дилия с немалым удивлением заметила, что кровь, брызгавшая при этом из них, у каждого паразита была своего цвета.

— Ну, теперь мы хотя бы знаем, чем питается твой паук, — сказал гном.

— Да, — отозвалась Дилия. — Это тоже из тех вещей, о которых на уроках биологии не рассказывают.

Остальные паразиты тем временем — каким бы из своих чувств они ни уловили происходящее — поняли, что здесь они больше не охотники, а добыча. Теперь они в панике бросились врассыпную, между надгробиями и прямо через них. Но вся их сила и броня не могли противостоять исполинским размерам и гибкости паука. И понадобилось всего несколько мгновений, полдюжины точных ударов когтями и столько же грубых укусов — и всепожиратели были стёрты с лица кладбища.

Дилия видела, как один паразит за другим скользит по прозрачной трубке в паучью пищеварительную систему. И ещё до того, как она окончательно оправилась от гипноза, паразиты канули в забвение.

Паук поверхностно почистил свой орган пожирания когтем, отполировал его волосками на ногах и долго глазел на Дилию своим огромным, меланхолично глядящим глазом. Вероятно, он удивлялся тому, насколько принцесса малоросла. Затем он повернулся к кошмару Хавариусу Опалу. Один раз моргнул липким веком, оценивающе оглядел его с головы до ног и, недолго думая, опустил свой орган пожирания, чтобы слопать его на десерт. Пасть широко раскрылась, готовясь натянуть синий хобот на гнома.

Опал даже не попытался бежать, возможно, потому, что всё ещё был одурманен гипнозом. Он лишь взглянул на Дилию и удивительно спокойно крикнул: — Ну, бывай, принцесса, — после чего закрыл глаза.

Синий хобот слегка засветился — возможно, от предвкушения паука, а возможно, лишь потому, что это было физиологической частью пищеварительного процесса. Внутри него забулькало, а зубы вокруг пасти развернулись наружу, готовясь приняться за рвущую работу.

Дилия сделала три энергичных шага вперёд, заслонила гнома от оскаленной гигантской пасти паука и властно подняла руку. — Нет! — громко крикнула она, словно непослушной собаке. — Только не этого! Он мой!

Большего ей делать не пришлось. Паук замер, ещё раз громко чмокнув моргнул своим чудовищным глазом и втянул орган пожирания обратно. Возможно, его подобием пожатия плеч было то, что он разок пружинисто качнулся вверх-вниз на своих длинных ногах. Затем несколькими удивительно танцевальными движениями он развернул своё гигантское тело в противоположную сторону. Великанскими, ходульными шагами он поковылял назад по пёстрому кладбищу, не опрокинув ни одного камня и — что особенно изумило Дилию — не произведя ни звука и не вызвав ни малейшего сотрясения почвы. Зелёный свет он увлёк за собой, словно шлейф, отчего стал похож на светящуюся гигантскую медузу, величественно плывущую под водой. Наконец он исчез через высокий вход в кладбищенскую пещеру, через который Дилия и гном вошли сюда. Даже призрак не мог бы появиться и исчезнуть столь драматично и беззвучно.

Довольно долго оба лишь ошеломлённо стояли, чувствуя, как из них уходит остаток оцепенения и гипноза, а на смену смеси взвинченной эйфории и безразличия приходят разумные мысли, ощущения и новые страхи.

Когда они снова двинулись в путь, гном задумчиво спросил: — Как это называется? Я имею в виду: когда ты, вообще-то, должен быть мёртв, но всё ещё живёшь. Как называется то, что тогда чувствуешь? Как… как…

— Как… заново родился? — спросила Дилия.

— Точно! — сказал гном. — Вот верное выражение. Как заново родился.

Затем они последовали за роем Сумеречных гномов, которые быстро устремились впереди них к дальнему выходу из пещеры, словно инстинктивно в точности знали дорогу. Дилия не могла отделаться от впечатления, что её летающие мысли опять стали немного больше и тучнее. Это относилось и к розовому Тардатиусу, вечному отстающему, который летел вслед за роем.