Сказание о девочке и королевском звере - Нахоко Уэхаси

Затем Соён снова повернулась к бассейну с мертвыми телами, села на колени и коснулась головой пола. Она еще долго оставалась в таком положении. Вода с ее вымокшей одежды стекала на каменный пол, и тот становился все темнее и темнее.

Когда Эрин с мамой вышли из общественной бани, закатное солнце уже тонуло за горными вершинами. Сегодня был долгий день.

Почти весь его Соён провела вместе с другими слугами в зале в пещерах. Завтра должен был приехать посланник, и, чтобы помочь ему в деле, люди собирали свидетельства случившегося.

Эрин очень переживала за мать. К обеду она так и не вернулась, поэтому мама Садз – они жили по соседству – покормила девочку у себя.

Соён и остальные слуги, изможденные, вышли из келий только ближе к вечеру. Эрин встретила маму у входа в пещеру – та молча взяла дочку за руку, и они направились домой. Там женщина переоделась, и затем они вместе, как и всегда, пошли в общественные бани.

Слуги тодов проводили в холодных бассейнах с ящерами весь день, вот почему баня в деревне была необходимостью. Чтобы при пожаре огонь не разошелся, ее возвели на западной оконечности поселения – ежечасно там жгли прорву дров.

Эрин с мамой всегда мылись последними, после остальных слуг. Прежде девочка не задумывалась почему, но сегодня, когда они остались в пустой бане вдвоем, она невольно задалась этим вопросом. Казалось, между ними с мамой и остальными жителями деревни была какая-то бездонная пропасть.

В лицо им, конечно, ничего не говорили, но где-то в глубине души Эрин чувствовала: к ней относятся по-другому. Только теперь ее смутные догадки обретали форму.

Бабушка и дедушка Садз, например, очень любили свою внучку. Всей семьей они ютились под одной крышей, и к подруге часто наведывались двоюродные братья и сестры.

Эрин с мамой жили отдельно от бабки с дедом. Дед, глава слуг тодов, всегда казался девочке пугающим. Бабка по праздникам угощала внучку моти, но ни разу не удостоила ее хотя бы улыбки.

У Эрин тоже были тети и дяди, двоюродные братья и сестры, но ни с кем из них она не была близка. Девочка видела, как бабка с дедом легко общались со всеми, кроме нее и мамы. Эрин это удивляло, но она чувствовала, что спрашивать об этом нельзя даже у матери.

Соён не была похожа на остальных жителей деревни – она отличалась от них высоким ростом, чертами лица, цветом глаз. Эрин не помнила, когда впервые обратила на это внимание.

– Эрин, а у всех ариё зеленые глаза, как у вас с мамой? – как-то спросила Садз и потом шепотом, со страхом в голосе, добавила: – А ты умеешь колдовать? Все в деревне говорят, что с ариё нельзя заводить детей, и называют вас акун-мэ-ча – укушенными демоном. Он тебя правда покусал?

Эрин тогда не ответила и лишь улыбнулась. Сердце подсказывало ей просто пропускать такие фразы мимо ушей. Никто девочку не учил, но она понимала: если продолжит прикидываться наивной и глупой, им с мамой будет проще.

Соён и Эрин наблюдали, как солнце опускается за горную гряду вдалеке. Девочка украдкой оглянулась на мать.

«Мама, а ты правда из ариё? Кем был мой отец? Я – акун-мэ-ча?» – все эти вопросы крутились у Эрин на языке, но задать их она не могла.

Мама, до этого задумчиво смотревшая на небо, повернулась к дочке, будто почувствовав ее взгляд.

– Устала? – улыбнулась она. – Давай на ужин приготовим кабанину.

Эрин застыла от удивления – кабанина в соевых бобах считалась праздничным блюдом.

– Правда? Правда-правда?!

– Да. Сегодня был тяжелый день, да и завтра будет не легче. Поэтому вечером надо подкрепиться как следует.

Они вернулись домой. Мама велела Эрин развести огонь в очаге, а сама направилась в кладовую и спустя пару минут вернулась оттуда с небольшим мешком.

– Что это?

– Рис у нас уже промытый, поэтому сразу ставь на огонь. Вернусь, когда он будет готов. – На вопрос дочери Соён так и не ответила и ушла к соседям – семье Садз.

Мамы долго не было, но, когда запах готового риса уже начал заполнять комнату, Соён появилась, как и обещала.

– Вот это аромат… – женщина опустилась на колени у очага. – Сейчас приготовлю мясо. Ты, наверное, уже проголодалась.

Но вставать она не торопилась и задумчиво смотрела на пламя. Вдруг Соён достала тихую флейту и бросила ее в очаг: один едва слышный стук – и та занялась пламенем.

– Ты чего! – испуганно вскрикнула Эрин, но маме, казалось, было все равно, она не спеша встала и погладила дочь по голове.

– Прости… – вдруг, понизив голос, извинилась Соён. – Я жалею о многих своих поступках… Но сейчас чувствую только облегчение – оттого, что больше никогда не придется ею пользоваться.

Эрин была в смятении.

– Но почему? Мне казалось, тебе нравится ухаживать за тодами.

Мама покачала головой.

– Заботиться о тодах – да, нравилось, но то, чем приходилось заниматься мне, – нет. Я возненавидела этот инструмент, – тихо ответила Соён, аккуратно поглаживая волосы дочери. – Ужасно видеть, как тоды застывают, стоит извлечь звук из флейты. Столь сильные звери так легко оказываются во власти человека – это жалкое зрелище. В природе они живут как хотят, а в неволе – только слабеют. На это больно смотреть.

Женщина будто говорила сама с собой.

– Разве тодам плохо с людьми? – спросила Эрин. – Мы ведь даем им особый отвар, и они становятся даже сильнее.

– Благодаря отвару у Клыков быстрее растут кости. Но у всего есть цена…

– Какая?

Мама положила ладонь дочке на голову и задумалась.

– Я и так рассказала слишком много, – с горечью ответила она. – Забудь, о чем я сейчас говорила. Остальные слуги ничего об этом не знают, поэтому ты навлечешь на себя беду, если станешь много болтать… Ни с кем не делись.

Эрин нахмурилась: мама часто твердила ей подобное.

– Хорошо, буду молчать, но тогда расскажи: что за цена такая?

Мама на секунду задумалась.

– Ладно, постараюсь. Тоды, живущие на воле, развиваются как положено. Но Клыков мы содержим в других условиях. Дальше попробуешь сама догадаться? Только когда придешь к ответу, об этом – никому. Молчи, пока не поймешь, почему о таком лучше не говорить, – Соён потрепала дочку по волосам. – Ну, иди доставай мясо.

Эрин вытащила из глиняного горшка кабанину и счистила с нее бобы, а мама тем временем сделала в золе углубление и выложила его сладкими листьями дерева лакос.