Душа человека. Том 1 - Анхель Блэк

– Это то же самое. Еще раз повторю, это безумие. Мать убьет и тебя, и всех твоих единомышленников.

«Как она уже сделала однажды», – едва не сорвалось следом, но Рид успел вовремя прикусить язык.

– Я хочу рискнуть и попробовать. Глава сказал…

– Так, значит, ты не сам до этого додумался? – Риду с трудом удавалось держать голос ровным.

– Успокойся, братец. Я справлюсь. Присоединяйся, и вместе станем свободными! – Виланд впервые за все это время посмотрел на него прямо.

В его янтарных глазах плескался огонек надежды, но что-то в лице Рида заставило его начать тлеть, даже толком не разгоревшись.

– Это массовое самоубийство, – тихо проговорил Рид, заставляя брата разочарованно прикусить губу и опустить голову. – Прекращай это сейчас же. Иначе отправлю к Куратору, а Главе башку оторву.

– Если ты оторвешь ему голову, наш план провалится, – грустно улыбнулся Виланд.

– Мне плевать. Повторю, мы сюда пришли работать по контракту, а не устраивать революции. Если он не прекратит тебя подначивать, я его убью. И тебя прихлопну заодно.

– Я понял, – торопливо выпалил Вил, не поднимая глаз от собственных начищенных ботинок. – Забудем этот разговор. Пошли в дом. Становится прохладно, я ненавижу холод.

Рид медленно расслабил напряженные плечи. Он не поверил брату, но дальше этот разговор развивать не стал. Можно бесконечно спорить, но итог останется тем же. Они вдвоем те еще упрямые бараны, поэтому лучшая тактика с Виландом – сначала отступить, а потом медленно начать заново, подтачивая его уверенность.

Однако, к изумлению Рида, спустя несколько дней после разговора Виланд просто исчез, оставив на своей идеально заправленной постели короткую записку, дающую понять, что от безумной затеи он не отказался.

«Мать посмотрит на нас по-другому. Вил».

– Дерьмо собачье.

Amor familiae vincit omnia[5]

Осень в этом году сдала свои позиции раньше срока, уступив место немилосердной зиме, обрушившей на Теолу суровые морозы. Из тяжелых туч день за днем валил снег, оседая на крышах домов серыми шапками, засыпая дороги и тротуары так, что к расчистке подключили даже городскую стражу.

В былые времена подобное, вероятно, стало бы поводом для радости, особенно для детворы, которая с упоением устроила бы снежные баталии. Я иногда наблюдал за такими сценами из окна своей комнаты.

Но в этом году улицы молчали. Казалось, снег укрыл город саваном, погребая прежнюю жизнь и устоявшиеся порядки, а тусклое серое небо нависло над Теолой, словно мутный стеклянный колпак.

Сидя за любимым письменным столом, я с тоской смотрел в окно на кружащиеся снежинки, и мысли вились в голове таким же бесконечным хороводом. Любой проезжающий по улице экипаж заставлял вздрагивать, а голоса стражи приковывали к стулу, принуждая вслушиваться в каждое слово и бояться, что они идут за нами, за моей семьей.

Вчера отец заставил сжечь все, что могло привести к нашей смерти: рукописи, дневники, книги, тетради с лекциями из Теольского университета науки и Гармонии и даже рисунки моих сестер. Мы жгли их, пока в камине не осталась лишь черная зола, которую отец разметал кочергой и сверху положил поленья.

До сих пор перед глазами стояло его бледное и сосредоточенное лицо. За неделю он, пятидесятилетний Рэндал Уайтстар, постарел лет на десять, но старался держаться и придавать уверенности всем нам. Мать поджимала губы, обнимая моих плачущих сестер. Все боялись, что именно в тот момент в квартиру ворвутся стражи и Каратели, и тогда наша участь была бы решена.

Страх поселился в нашем доме, стал непрошеным гостем и завоевателем. Мы дышали им, ели его на завтрак, обед и ужин. Ужас заставлял нас ждать в немом оцепенении, словно зайцев, загнанных в угол гончими.

Громкий стук в дверь бесцеремонно выдернул меня из размышлений. Я обернулся и увидел на входе в комнату младшую сестру. Мне все еще было непривычно от того, как обычно густые, золотистые кудри она теперь собирала в тугой пучок, а всегда искристые и живые зеленые глаза погасли и выцвели от ежедневных слез.

– Габи, что стряслось? – обеспокоенно спросил я.

– Тебя мама зовет.

Я изо всех сил постарался скрыть облегченный выдох, чтобы еще больше не напугать сестру.

– Сейчас приду. – Мне хотелось сказать ей что-то ободряющее, но я промолчал, о чем до сих пор горько сожалею.

Габриэлла кивнула в ответ и исчезла неслышной тенью прежней себя. Раньше она всегда носила яркие платья с рюшами и оборками, меняла каждый день прически и вплетала в волосы изящные украшения. Отец называл Габриэллу звездочкой за мелодичный смех и задорный нрав, но сейчас она вся потускнела и запаковалась в темное платье, застегнутое под самое горло. Мне было больно смотреть на сестру, но едва ли я мог как-то облегчить ее переживания.

Я не стал больше медлить, поднялся из-за стола, окинул взглядом бумаги и книги. Сложив все в одну стопку, спрятал в выдвижной ящик и, оставшись довольный видом пустой столешницы, направился в комнату матери.

Собственные шаги будто эхом отдавались от стен. Их звук казался таким громким, словно на мне были не домашние туфли, а сапоги, подбитые железными набойками. К слову, последние вышли из моды, стоило им появиться на прилавках обувных магазинов. Теперь многие и вовсе старались быть как можно менее заметными.

Мать, как я и предполагал, находилась в своей комнате. Маргарет Уайтстар стояла у окна и тоже смотрела на снег. Ее плечи, укрытые теплым зеленым платком, были опущены. Простое платье без вышивок и украшений не скрывало, как сильно она похудела. Несмотря на то что мать стояла ко мне спиной, я чувствовал, как бесконечно она устала.

Чтобы не испугать ее, я осторожно постучал по дверному косяку – новые привычки в этой ужасной реальности. Она обернулась и улыбнулась своей теплой, родной улыбкой, которую я до сих пор вижу каждый раз, закрывая глаза.

– Что-то случилось? – Я не смог скрыть своего волнения. – Отец еще не вернулся?

Мать прошла к кровати и села. Создавалось впечатление, что она старуха, а не женщина, которой нет еще и сорока пяти.

– Эбби сегодня не пришла.

Я моргнул, на секунду замешкавшись.

Эбигейл – наша служанка, которая помогала по дому и оставалась с нами до сих пор, несмотря на то, что остальные сбежали в первые дни после переворота.

– Думаешь, у нее появился шанс уехать?

– Надеюсь, – тихо ответила мать. – Я ее не виню.