Кольцо - Стивен Бакстер
Милый, терпеливый Киван пришел в проект Солнца младшим научным сотрудником; предполагалось, что его срок службы составит всего несколько лет. Но он гораздо дольше оставался на околосолнечной орбите, чтобы стать ее терпеливым командиром, что выходило далеко за рамки чувства долга или дружбы. В конце концов, ее отношения со Скоулзом на расстоянии длились десятилетия.
Что ж, она была благодарна ему за преданность. Он безмерно помог ей пережить те первые трудные годы внутри Солнца.
Судорожно она пыталась вспомнить, когда он в последний раз разговаривал с ней.
В конце концов его просто убрали. Почему? Чтобы способствовать каким-то организационным, политическим, культурным изменениям? Ей никогда не говорили.
Со временем она узнала, что человеческие организации - даже если в них работают законсервированные полубессмертные - имеют период полураспада всего несколько десятилетий. Те, что выжили дольше, сохранились лишь в виде оболочек, обычно преобразованных в что-то далекое от целей их основателей. Она подумала о медленном разложении церкви святого света Суперэта, очевидном даже за то короткое время, что она провела вне Солнца, которая превратилась в ядро организации фанатиков, сгрудившихся вокруг некоего вечного огня древней веры.
Сменяющие друг друга контактеры занимали свои места у микрофонов на другом конце ее канала связи с червоточиной. Ей показывали их лица на изображениях, переданных по каналам телеметрии. Так что она знала, как они выглядят, этот парад все более странно выглядящих мужчин и женщин с их мимолетными модами и стилями и все более отстраненным выражением лица. Эволюция языка и другие культурные изменения были загружены в ее хранилища данных, так что смещение человеческих миров от того времени, в котором она выросла (пусть и ненадолго), не вызвало у нее проблем с общением. Но ничто из этого ее не занимало. После Кивана Скоулза она не проявляла особого интереса или сочувствия к череде людей-светлячков, которые общались с ней.
Иногда она задавалась вопросом, какой она, должно быть, кажется им - капризным, античным квазичеловеком, запертым внутри части шаткой старой технологии.
Потом, наконец, они вообще перестали с ней разговаривать.
Однако, как ни странно, она все еще чувствовала себя - несмотря ни на что - преданной человечеству. Они довольно цинично создали ее для своих собственных целей и, в конце концов, бросили ее здесь, в сердце этого чуждого мира; и все же она не могла мысленно отрезать себя от людей. В конце концов, заговорили бы они с ней или нет, ее канал охлаждения в червоточине мог быть легко отключен - с отключением ее сознания - так же тривиально, как выключение света. Но этого не произошло.
Итак, обиженно подумала она, они не потрудились убить ее. За это ли она обязана им верностью? Она пыталась быть циничной. Должна ли она кланяться и расшаркиваться, просто ради того, чтобы сохранить свою жизнь?
Но, несмотря на свою решимость быть непреклонной, она обнаружила, что у нее сохранилось остаточное стремление к общению - передавать свои новости за пределы Солнца, рассказывать все, что она узнала о птицах-фотино, - просто на случай, если кто-нибудь слушает.
Это было нелогично. И все же, ей было не все равно; это было ноющее чувство ответственности - даже долга - которое она просто не могла выбросить из своего сознания.
На самом деле, через некоторое время она начала с подозрением относиться к самой этой настойчивости. В конце концов, для Суперэта своего времени она представляла собой неплохую инвестицию. Ее задание состояло в том, чтобы выяснить, что происходит с Солнцем, и она могла четко выполнить свое задание только в том случае, если отчитается перед кем-нибудь. Так что, возможно, потребность в общении, даже с невосприимчивыми слушателями, была глубоко заложена в программировании систем, лежащих в основе ее осознания. Возможно, это было даже встроено в физические системы.
Спустя столько времени они все еще манипулируют мной, кисло подумала она.
Но даже если бы это было правдой, она мало что могла с этим поделать; в результате, однако, у нее остался раздражающий зуд - и не было возможности почесать его. Морроу просто смотрел. Он не чувствовал ни страха, ни любопытства. Верхний люк никогда раньше не открывался. И - хотя глаза говорили ему обратное - сейчас этого произойти не могло.
За люком был туннель, поднимающийся вверх - туннель был внутренней частью цилиндрического шлюза, понял он. Свет над люком был тусклым, зеленоватым. Воздух из цилиндра казался горячим, влажным, насыщенным тайными фруктовыми ароматами.
Он попытался найти какой-нибудь подходящий ответ, сформулировать какой-нибудь план; но это новое событие скользило по изношенной привычками поверхности его разума, как ртуть по стеклу, не в силах проникнуть внутрь. Он мог только наблюдать, как разворачиваются события, одно за другим, как будто он был низведен до состояния ребенка, неспособного связать события какой-либо причинно-следственной последовательностью.
Целеустремленности, похоже, тоже было трудно принять все это. Она стояла в шлюзе, запрокинув голову, глядя вверх, приоткрыв рот...
Затем раздался шипящий звук, мягкий влажный удар.
Целеустремленность схватилась за себя рукой.
Она посмотрела на Морроу с полным непониманием - и тут ему показалось, что ее иссохшие ноги наконец-то подвели ее, потому что они медленно подогнулись, опуская ее на пол шлюза. Несколько секунд она сидела, неловко подогнув под себя ноги. Она выглядела удивленной, сбитой с толку. Затем огромное туловище завалилось набок, раскинув ноги.
Наконец Морроу смог пошевелиться. Он бросился в шлюз и с усилием поднял Целеустремленность на ноги. Глаза ее были открыты, но видны были только белки; изо рта у нее текла слюна. Ее кожа была влажной и холодной. Морроу лихорадочно поискал пульс на запястье Целеустремленности, затем на массивных сухожилиях ее шеи.
Из люка наверху свисала веревка, истрепанная, коричневая. Кто-то - что-то - спускалось, рука за рукой, легко опускаясь на пол.
Морроу попытался изучить захватчика, но это было так, как будто он даже не мог видеть его или ее. Это было просто слишком странно, слишком шокирующе; его глаза, казалось, ускользали от захватчика, как будто отказываясь принимать его реальность.