Ольга Ларионова - Чакра Кентавра (трилогия)

— А в чем дело?

— Да нет, не волнуйся, это тут, в лесу… Маленькая такая избушка, егерь в ней останавливается, когда остров инспектирует. Там, говорят, превосходная ванна, если не хочешь плескаться у всех на глазах.

— В маленькой‑то избушке?

— Там увидим. Давай по–быстрому, вот кофе, тосты, персики, я кое‑что прихвачу на дорогу… — Он уже рассовывал всякую снедь по карманам.

— Да что за спешка такая?

— Ничего особенного, просто сейчас все твои ребята будут заняты разборкой офитов и бритьем, а мне хочется перекинуться с тобой парой слов подальше от этих птичек, которые мне, прости меня, Кукушонок, до чертиков надоели.

Она машинально отметила про себя: не “наши ребята”, а “твои”…

— Тогда идем, — решила она. — Все равно я ничего не хочу, кроме фруктов, — у меня такое ощущение, словно я слегка отравилась… Видимо, чужой воздух. Нет, нет, ничего серьезного.

Он схватил ее за руку и буквально потащил к лесу.

— Эй, счастливчики, разбирайте пока подарки! — крикнул он, обернувшись. — В розовых коробках с разной бижутерией — это для дам, а для мужиков — в голубых, попроще. Остальное закиньте в помещение, только чтобы Юшка до них не добрался. Ну, а мы ненадолго… Поздняя земляничка поспела.

Узенькая тропинка, усыпанная прошлогодней хвоей, не позволяла идти рядом. Сэнни, шедшая первой, переступила через узловатый кедровый корень и, не оглядываясь, бросила через плечо:

— Ты совершенно не умеешь вести себя в лесу: ступаешь бесшумно, а дышишь как загнанный кентавр!

— А тебе приходилось загонять кентавров?

— Да уж… — помрачнела мона Сэниа — воспоминания, разом нахлынувшие на нее, нельзя было назвать отрадными. — Так о чем ты хотел со мной посекретничать?

— Ну–у… ни о чем конкретно.

Она резко остановилась и обернулась к нему:

— Что ты скрываешь от меня, Юрг?

— Да ничего я от тебя не скрываю. Но, насколько я понимаю, что‑то скрывают от нас. Вчера вечером, когда ты так царственно удалилась, Президент спросил меня: мы говорим с глазу па глаз? Я как‑то подумал о крэгах — ведь никто не знает, на каком расстоянии они могут подслушивать, и с полной уверенностью не мог сказать ни “да”, ни “нет”.

— А он?..

— Он сказал: тогда отложим разговор до личной встречи.

— И как ты думаешь, что он намеревался тебе сообщить?

— Сэнни, сказка моя, я сейчас мечтаю совершенно о другом! Собственно говоря, я об этом мечтаю с момента приземления. Я потому в последний момент и переменил место посадки, что в степи нет ни кустарников, ни укромных полянок. А мне просто необходимо было утащить тебя подальше от всей твоей буйной оравы, пока каждый наш шаг не стал достоянием общественности.

— Ты хочешь сказать, что на нас будет любоваться все население твоей планеты, как в королевском зверинце?

— Боюсь, дорогая моя, что это еще мягко сказано. Сначала мы будем гостями Президента, затем, по собственному выбору, любые уголки Земли — всем кагалом или поодиночке, это уж нам самим решать. Кстати, туристические проспекты уже сброшены, и в невероятных количествах. Ких уже освоил видеотехнику, ему понравилось по младости лет.

Лицо моны Сэниа исказила горькая усмешка:

— До чего ты переменился, эрл Юрген! Разве Президент — это первый человек, которого мы должны посетить?

— А у тебя встречные планы, солнышко мое? — спросил он игриво, обнимая ее за плечи и настойчиво притягивая к себе.

Она решительно освободилась от его рук и сделала шаг назад:

— Как ты мог забыть о вдове эрла Юхана, твоего названого брата?

Он помрачнел:

— Прости меня, я не хотел тебя расстраивать в первый наш день… Мы не сможем с ней встретиться. Она больна. Она в клинике.

— А что такое — клиника?

— Клиника — это такое заведение, куда помещают людей, у которых сходные болезни.

— Это вроде кладбища, да? Но как больной может поправиться, если его к тому же еще и увезли из дома?

— Ну, там много врачей, специалистов, аппаратура всякая… Знаешь, кое‑кто выживает.

— Перестань паясничать! Этой несчастной женщине сразу станет легче, если мы расскажем ей о том, как все это время жил ее муж и как самоотверженно он пошел на смерть. Или ты и это забыл? Ведь нет ничего страшнее, чем неизвестность, особенно если это касается любимого человека.

— Сэнни, малышка, ты права, как всегда… Но мы не сможем ей ничего рассказать. Она не просто нездорова. Она никого и ничего не узнает. Она в клинике для душевнобольных.

Мона Сэниа долго молчала, потом подняла руку и потерла шрамик на лбу — это движение уже вошло у нее в привычку.

— Значит, кто‑то на твоей Земле умеет любить сильнее, чем на Джаспере, — проговорила она совсем тихо. — Прости, эрл Юрген, я хотела бы вернуться.

— Четыреста чертей, Сэнни, да посидим хотя бы просто так, вон мох пушистенький, и совсем не сыро, я земляники наберу; воздух какой, это ж самый пахучий день лета, одуреть можно, весь лес точно ромом настоянный, голова кругом, Сэнни, это ж просто грех на такой заповедной поляне — да не…

— Прости, — повторила она, сделала шаг в сторону и исчезла. Крошечный паучок сорвался с ветки и, пролетев перед самым носом командора, невидимой паутинкой перечеркнул все знойное чародейство этого июньского леса.

Юрг мотнул головой, как застоявшийся конь, и понуро побрел обратно. На тропинку выкатился ежик–сосунок; он был настолько еще глуп, что, ткнувшись в сапог, не свернулся, а суетливо задергал носиком, совершенно потрясенный сладостным запахом джасперианской ваксы.

— Двое нас, идиотов, — сказал ему Юрг и, осторожно перешагнув через малыша, направился к озеру.

Вечерело. Мона Сэниа заканчивала обход всех помещений корабля, придирчиво высматривая, что еще можно было оставить на Земле до следующего прилета, чтобы в первом рейсе переправить на Джаспер как можно больше офитов. К счастью, отправляясь в этот полет, они не смогли захватить с собой никаких личных вещей, и здесь было только то, что забыли их предшественники, вернувшиеся неведомо из каких далей. Диковинные тяжелые шкуры, каменную посуду и слитки золота она уже безжалостно выбросила, и теперь остановка была за тусклыми, поцарапанными шкатулками и коваными, изрядно помятыми сундучками. Похоже было, что этим вещам уже не одна сотня лет, и если уж их взяли с собой, то они наверняка хранили что‑то весьма ценное и редкостное.

Не такая уж это была тяжесть, да и места они занимали сравнительно немного. Мона Сэниа задумчиво приоткрыла одну из шкатулок, и глаза ее удивленно расширились: на дне, в специальных углублениях, лежали три кинжала. Все бы ничего, простые костяные рукоятки и добрая па первый взгляд сталь, но у одного кинжала было одно лезвие и один клинок, у второго, обоюдоострого, было два клинка, а третий, трехгранный, и вовсе напоминал исполинскую трехзубую вилку.