Ольга Ларионова - Чакра Кентавра (трилогия)

Теперь стало ясно, что именно вызвало в ней такую гадливость: их ноги. Громадные, голенастые, они, казалось, начинались прямо от груди. Сравнительно небольшое тело с недоразвитыми руками служило как бы придатком к этим широкостопым опорам. Голова не была крупнее обычной джасперянской, но смоляные волосы и нависшие брови, такие длинные, что их приходилось зачёсывать назад и вместе с волосами собирать в один пучок, создавали ощущение массивности; одним словом, их можно было смело окрестить головоногими. Правда, если бы их хорошенько обучить, то удалось бы сколотить целый легион вполне приличных солдат — упорных, выносливых…

Одновременно мелькнула мысль: а ведь и мои неплохо справляются без крэгов, только на очень придирчивый взгляд можно отметить некоторую замедленность реакций. Она помахала ладонью, чтобы глотнуть свежего воздуха в этой невообразимой пыли и поторопить последние две телеги, как вдруг увидела, что на предпоследней лежит бесформенный мешок. Телега дернулась, и она отчетливо увидела, как в мешке что‑то шевельнулось…

С коротким криком она рванулась вперед, не рассчитав, что при таком стремительном движении слева и справа вздыбятся так и не преодоленные зрительные миражи, оступилась в этой круговерти пространства и почувствовала, что падает. Сорк, Скюз и Ких бросились к пей, и этой мгновенной заминки было достаточно, чтобы все стражники, как по команде, развернулись и, натягивая меховые рукавицы и выхватывая здоровенные рогатки, устремились на пришельцев.

Головоногие полезли под телеги.

И тут Кукушонок не выдержал, сорвался с высоты, на которой они с Гуен парили над караваном, и помчался на выручку к своей хозяйке. Вот тогда и началось уже настоящее столпотворение.

Первыми бросились врассыпную стражники. Успев стрельнуть в толпу какими‑то несерьезными орешками, они теперь удирали кто вперед по дороге, а кто и прямо по полю, отчаянно лупя своих одров, запинающихся на высокой стерне. Некоторые выпрыгнули из седел и мчались, обгоняя верховых — ноги и у них оказались под стать чемпионам по спринту.

Туземцы помоложе отбежали в сторону и зачарованно глазели на громадных птиц, которые кружили над сбившимися в тесную группу пришельцами. А вот все, кто постарше, впали в какой‑то необъяснимый экстаз: они забирались на телеги, простирали серые, высушенные солнцем и невзгодами руки к небесам и протяжно, зазывно голосили.

Скюз приподнял лежавшую в пыли принцессу, на которую уже никто из аборигенов не обращал ни малейшего внимания, тревожно всмотрелся в искаженное отчаяньем и надеждой лицо:

— Принцесса, ты невредима?

Она оттолкнула его:

— Нет, не я — там мешок… Мешок на телеге…

Ких рванул пыльную ветошь — громадные теплые лепешки посыпались на дорогу.

— Все… — прошептала мона Сэниа. — Больше искать негде. На корабль!

Таира, наблюдавшая за происходящим с покатой крыши корабля, который она воспринимала скорее как перелетный дом джасперян, никак не могла привыкнуть к тому, что вот она видит их метрах в ста на дороге, а миг — их голоса уже раздаются внизу, в командорском шатре. Она еще раз глянула вдаль: только что голосившие, как на похоронах, туземцы рассаживают детишек по телегам, подбирают упавшее, опасливо поглядывают на стражников. Не прошло двух минут, а караван уже принял свой прежний вид. Но с места никто не трогался. Все зачарованно провожали глазами птиц, пеструю и белоснежную, исчезающих в облаках, чтобы не привлечь внимание к кораблю. А потом из самой середины каравана вылетела маленькая птичка пронзительного канареечного цвета. Она помчалась вперед над самой дорогой с такой скоростью, что взмахов крыльев нельзя было не то чтобы различить — даже заподозрить. В первый момент Таира приняла ее за стрелу или даже тусклую ракету. Прошло несколько секунд, и крошечное желтое существо стало невидимым на бурой дороге.

И тогда караван двинулся дальше. Таира, распластавшись на крыше, свесила голову и уже собиралась высказаться насчет обещанных раненых, но в шатре стояла такая гнетущая тишина, что она воздержалась.

— У кого есть предложения? — каким‑то чужим, осипшим голосом спросила мона Сэниа.

— Предложений нет, — сказала Таира, глядя сверху через потолочный люк. — Есть маленькое наблюдение: они послали вперед птицу. Или крупное насекомое. Думаю, с донесением.

Мона Сэниа порывисто вскочила:

— Значит, впереди на дороге есть еще кто‑то! Вверх!

Таира едва успела скатиться на ящики, достающие почти до потолка. Липкая влажность облака хлынула в каюту через люк, который теперь даже не трудились перекрывать. Хм, а если бы она со страху слетела с крыши на землю? Парашютов на Джаспере, похоже, еще не изобрели.

— Дорога… Наши страдальцы… — Это Флейж, он сдвинул белую шкуру в сторону и теперь через прозрачный пол каюты рассматривал проплывающую под ним вечернюю равнину. — Нет, с такой высоты никаких птиц не разглядеть.

— А серый массив слева? — подал голос Эрм.

— Деревня? — С отчаянной порывистостью мона Сэииа так резко наклонилась вперед и вниз, что снова не рассчитала всех особенностей своего нового зрения и ударилась лбом о прозрачный пол. Зазвенел, как брошенный в ножны меч, драгоценный обруч. Крошечный сверкающий кристалл александрита покатился, как удирающий от воробья жучок, по теплой поверхности.

— Нет, это или уже оголившийся кустарник, или свалка обрубленных ветвей — видите, опять пошли сплошные штабеля бревен. Лесозаготовки, — спокойно констатировал Сорк.

Как они все спокойны!

— Вот чего не понимаю, — изумился Ких, — то для кого они это готовят, если на восток — безлюдные снега, а местные все подались на запад?

Ах, не важно, это абсолютно безразлично, что и кому. Они смотрят вниз и видят всего лишь выгоревшее на солнце поле возможного боя. Они несут своей волей и природным умением чуждый этой планете корабль, и для них это — всего лишь разведка. И никто, ни один из них не знает — не умом, а онемевшим от горя сердцем, — что это такое: искать сына, затерянного в необозримых просторах чужого мира.

— А ведь это город, — немного удивленно проговорил Флейж. — И еще какой!

По обе стороны дороги, обхватив ее, как щупальцами, причудливыми извивами улиц, залег бесформенный спрут первого виденного ими большого города. Сходство довершали два круглых глаза: голубой — по левую сторону, красновато–кирпичный — по правую.

Похоже, что левый на деле был водоемом с еще зеленеющими кустиками по ободу и многочисленными пестрыми пятнышками шатров или палаток. Поселение кочевников с рынком и общественной баней под открытым небом?