Под любым другим именем - Спайдер Робинсон

– …направляйтесь на север, если вас интересует мой совет. И держитесь подальше от крупных и малых городов и любых групп людей. Если можно, двигайтесь так, чтобы ветер не дул на вас со стороны промышленных предприятий, и раздобудьте весь формальдегид, какой только можете. Ну и какое-нибудь ружьё тоже, даже если у вас уже есть одно. Прощайте, друг, и помните, я сделал всё это во благо человечества. Не уверен, что вы это поймёте, но надеюсь, что поймёте.

– Венделл, во имя всего святого, что вы собираетесь… – но это я говорил уже в отключённую трубку.

Барбара стояла возле меня с обеспокоенным выражением лица, держа за руку нашего сына Ишама.

– Что такое?

– Я не уверен, – проговорил я растерянно, – но мне кажется, что Венделл слетел с катушек. Я должен встретиться с ним. Оставайся с детьми, я вернусь, как только смогу. И Барбара…

– Да?

– Я знаю, что это звучит безумно, но собери вещи, и будь готова с детьми покинуть город сразу, как только я вам скажу.

– Покинуть город? Без тебя?

– Да, именно так. Уходите из Нью-Йорка и никогда не возвращайтесь. Я почти убежден, что вам не стоит больше возвращаться. Вполне вероятно, что Венделл знает, о чём говорит. Если он так сделает, я встречусь с вами в домике на берегу озера так быстро, как только смогу.

Я не стал больше отвечать на её вопросы и отправился в Лонг-Айленд.

Когда я добрался до дома Карлсона на Олд Вестбери, я открыл наружную дверь своим ключом и спустился в лабораторию. Но нашёл я его наверху в его комнате – он сидел на стуле и держал в руке колбу, заполненную бурлящим содержимым, менявшим цвет прямо на моих глазах.

Карлсон поднял на меня глаза.

– Вы полный кретин, Джейк, – проговорил он тихо ещё до того, как я успел сказать ему хоть слово. – Я давал вам шанс.

– Венделл, о чём, чёрт возьми, идёт речь? Моя жена перепугана…

– Помните о той контролируемой аносмии, о какой вы мне рассказывали, когда я лежал в больнице, – продолжал он спокойным тоном. – Вы сказали, что беда этого мира в том, что он воняет, так?

Я в удивлении смотрел на него, смутно припоминая, что я тогда сказал.

– Да, – сказал он, – и у меня есть решение.

И Карлсон объяснил мне, что он держал в руке. Одним словом.

И тут я не выдержал, потеряв всякую выдержку. Я бросился на него, пытаясь схватить за горло, а он со всей силы ударил меня левой рукой и нанёс кольцом с камнем шрам, сохранившийся у меня до сих пор. Я упал, потеряв сознание. Когда я пришёл в себя, то оказался в одиночестве с ощущением беспомощной вины, с диким криком метавшейся по отрогам моего разума, и ужасом, сжавшим мои внутренности. Рядом на полу лежала записка, написанная размашистым почерком Венделла, где сообщалось, что у меня, я бросил взгляд на часы, остался 60 минут времени. Я бросился к телефону и десять минут пытался дозвониться до Барбары. У меня не получилось это сделать – разрыв магистральной линии, как сказал мне оператор. Что-то бормоча себе под нос, я забрал весь формальдегид, какой нашёл в обеих лабораториях, а также систему автономного дыхания из лаборатории Карлсона и вышел на ночные улицы. Там я сразу стал искать автомобиль, какой можно было украсть.

Мне получилось сделать это за двадцать минут и весьма аккуратно – неплохо для самого первого раза. Но я едва только успел добраться до Манхэттена, причём ещё мне способствовало слабое движение на улицах – это потом магистрали превратятся в настоящую скотобойню.

Точно в девять часов Венделл Морган Карлсон стоял на крыше огромной Библиотеки Бутлера Колумбийского университета, расположенной на высоте, поддерживаемой псевдогреческими колоннами и веками человеческой мысли, и задумчиво смотрел на север через четырёхугольник кампуса, где трава и деревья отчаялись вырасти, в направлении большого купола Библиотеки Лоу и далее на гетто, где ожидали меня жена с детьми. В руках он держал колбу, что мне не удалось вырвать. В ней находились приблизительно две чайные ложки чистейшей концентрированной вирусной культуры. Это был итог нашей совместной годовой работы – чтобы добиться подобного военные тратили годы и миллиарды долларов. Этот штамм вируса накроет весь земной шар где-то за сорок восемь часов. Не существовало ни антидота, ни вакцины, ни какой-то другой защиты от него для всего человечества. Он был дьявольским, аморальным, но весьма эффективным вирусом.

Но с другой стороны, он не был абсолютно летальным. Сам по себе. Но, как и многие до него, Карлсон решил, что несколько миллионов жизней есть вполне приемлемая цена за спасение мира, и в девять часов вечера 17 декабря 1984 года он, высунувшись за парапет на уровне шестого этажа корпуса Бутлер Колумбийского университета, уронил свою колбу на бетонный тротуар внизу. От удара она разбилась и выплеснула своё содержимое в воздух, сразу подхваченное унылым ветром, что обдувал тогда кампус.

Карлсон в тот день сказал мне одно слово, и это слово было «Гиперосмия».

В течение сорока восьми часов обоняние у каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребёнка, оставшихся в живых на земле, достигнет остроты в тысячу раз острее, чем оно было у любого волка, вывшего когда-нибудь на луну. И в течение этих сорока восьми часов погибнет не меньше одной пятой части человечества, а выжившие остатки населения всех городов расплывутся по окружающей их сельской местности, каждый выбирая свой путь побега. Существующая в мозгу человека система подавления обоняния подвергнётся невыносимому удару и будет мгновенно сожжена.

Огромный сложный бегемот по имени Современная Цивилизация оказался парализованным меньше чем за два дня. В последние часы те немногие городские жители на противоположной половине планеты, у кого хватило здравого смысла прислушаться и поверить кратким растерянным предсмертным крикам наших средств массовой информации, отчаянно и безнадёжно пытались у себя принять чрезвычайные меры. Более мудрые, как и я, пытались приглушить обоняние с помощью формальдегида, но за день много формальдегида не раздобудешь, а действует он не долгое время. У кого было слабое