Последняя станция — море - Алисия Роуден

Она убрала билет в карман.

— Тогда поедем.

Костя взял её за руку.

Андрей подошёл к отцу.

— Ты с нами?

Михаил Соколов посмотрел на сына.

— Я слишком долго ждал этого момента.

Он улыбнулся — впервые за всю встречу.

— Конечно, я с вами.

Они вышли из комнаты и поднялись по лестнице к платформе. Там стоял старый состав с деревянными рамами и латунными ручками. На его боку по-прежнему значился номер 000001.

Двери были открыты.

Вера остановилась перед вагоном и посмотрела на станцию Вороново. Она знала, что больше никогда не увидит её такой, какой видела сейчас. Возможно, после их отъезда она исчезнет. Возможно, останется ждать следующего пассажира.

На скамье у края платформы лежала красная машинка.

Костя положил рядом свою.

Две игрушки, одна старая и одна найденная, на мгновение оказались рядом. Потом первая исчезла, словно её никогда не было.

Костя не стал искать её глазами.

Он просто взял Веру за руку и вошёл в вагон.

Михаил Соколов последовал за ними. Андрей задержался у двери, оглянулся на платформу, потом посмотрел на сына.

— Я больше не оставлю вас одних, — сказал он.

Вера ничего не ответила.

Она хотела верить ему. Но теперь знала, что обещания не могут заменить выбор. Если отец действительно собирался вернуться, ему придётся сделать это не потому, что он боится снова потерять детей, а потому, что готов жить рядом с ними, даже если прошлое уже нельзя исправить.

Двери закрылись.

Поезд тронулся.

На табло над проходом появились слова:

СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ: ТАМ, ГДЕ КОНЧАЮТСЯ РЕЛЬСЫ.

Вера села у окна.

За стеклом медленно исчезала станция Вороново. Последним пропал ржавый семафор, затем — крыша здания, затем — табличка с названием.

В темноте на секунду вспыхнул синий огонёк.

Вера посмотрела на билет.

На нём появилось последнее сообщение:

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЗМОЖНО.

НО НЕ ВСЕ ВЕРНУТСЯ ТУДА, ОТКУДА УЕХАЛИ.

Она сложила билет и убрала его в карман.

Поезд шёл на восток.

И впервые за всё путешествие Вера не пыталась угадать, что ждёт её впереди.

Она просто ехала туда, где должна была закончиться дорога.

К утру поезд перестал считать время.

Вера заметила это не сразу. Сначала исчезли цифры над дверями, потом погасло табло в коридоре, а спустя какое-то время остановились часы в купе. Стрелки замерли на без четверти двенадцать, хотя за окном уже несколько раз менялся свет: то темнело, то наступал бледный рассвет, то снова опускалась ночь.

Никто не мог сказать, сколько они ехали.

Михаил Соколов сидел напротив Андрея и смотрел в окно. За последние часы он почти не разговаривал. Иногда доставал карманные часы с серебряной крышкой, открывал их, проверял механизм и убирал обратно. Стрелки двигались, но он всё равно выглядел недовольным.

— Они идут неправильно, — сказал он наконец.

Вера подняла голову.

— Часы?

— Нет. Время.

Она посмотрела на отца, ожидая, что тот объяснит слова деда, но Андрей лишь пожал плечами.

— Здесь время никогда не шло правильно.

— Раньше оно хотя бы притворялось, — ответил Михаил. — А теперь перестало.

Костя сидел у окна, прижав колени к груди. После станции Вороново он стал молчаливее. Вера несколько раз пыталась заговорить с ним, но он отвечал коротко и снова отворачивался к стеклу.

Она знала, что брат думает о Михаиле Воронове. О том, что тот исчез, не попрощавшись, и что никто не смог объяснить, куда он ушёл. Возможно, Костя видел в нём себя — мальчика, который оказался на линии и перестал понимать, где заканчивается собственная жизнь и начинается чужая.

Вера пересела рядом.

— Ты как?

— Нормально.

— Это не ответ.

Костя пожал плечами.

— А какой ты хочешь?

Она посмотрела на его отражение в окне.

— Честный.

Он помолчал.

— Я боюсь, что, когда мы доберёмся до конца, меня не будет.

Вера повернулась к нему.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что все говорят о возвращении, будто оно для всех одинаковое. Папа хочет вернуться домой. Дедушка хочет вернуться к своей семье. Ты хочешь найти маму. А я… — Он замолчал и сжал пальцы. — Я не знаю, сколько мне лет. Я не знаю, сколько времени прошло. Я не помню, что было со мной после того, как я остался на линии. Иногда мне кажется, что я просто воспоминание о мальчике, который когда-то существовал.

Вера хотела возразить, но не смогла.

Она помнила брата маленьким: как он бегал по квартире в носках, как прятал конфеты под подушкой, как боялся оставаться один в темноте. Помнила его подростком, каким он должен был стать, если бы не исчезновение. Но тот Костя, который сидел рядом сейчас, был другим. Он успел пережить что-то, о чём не мог рассказать даже сам себе.

— Ты настоящий, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

Вера взяла его за руку.

— Потому что ты мне не нравишься, когда упрямишься. Потому что ты всё время забираешь у меня одеяло. Потому что ты не умеешь молчать, когда я читаю. И потому что ты до сих пор держишь меня за руку, хотя давно мог бы сказать, что уже взрослый.

Костя посмотрел на неё.

— Я не забираю одеяло.

— Конечно.

Он усмехнулся.

На мгновение Вера увидела прежнего брата — того, который мог рассмеяться из-за пустяка и забыть, что только что боялся.

— Если ты воспоминание, — продолжила она, — то я тоже. И папа. И дедушка. Но мы всё равно здесь. Мы разговариваем, спорим, боимся. Этого достаточно, чтобы не считать друг друга пустотой.

Костя ничего не ответил. Но руку не отпустил.

Вера осталась рядом, пока поезд не начал замедляться.

За окном показалась земля.

Не поля, не лес и не город. Просто широкая полоса тёмного грунта, покрытого белёсой коркой соли. Вдали лежали остовы зданий, похожие на обломанные зубы. Между ними тянулись рельсы, которые постепенно уходили под землю, а затем обрывались у края огромной впадины.

Вера встала.

— Что это?

Михаил Соколов подошёл к окну.

Он долго смотрел на пейзаж, и впервые за всё путешествие Вера увидела, как у деда дрогнули губы.

— Здесь всё началось, — сказал он.

— Что именно?

— Первый