Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Это я уже знаю. — Я подался вперёд. — Ты мне другое расскажи. Не что делал, а как решал. Что в голове было, когда решал. И вот что, Фрол Акимович. Врать мне не надо. Не потому, что грех, а потому что без толку, ведь я всё равно всё узнаю, только время потеряем. Ты расскажешь сам, своими словами, от начала. Договорились?

Он молчал, наверное, вдохов пять. Я не торопил. Спешить в таком деле — всё равно что дёргать тесто, которое подходит.

— Договорились, — сказал он наконец.

И начал.

Начал сухо, по-приказчичьи: отец отправил Тимку на мельницу сюда, а Тимка поставил белое золото, попробовал забрать и его отбрили, узнал о скупке зерна, усмотрел урон колычевскому помолу, распорядился копить пруды на верхней мельнице. Старался всё делать законно и без урона хозяйству. Расчёт был простой. Без воды помола нет, малолетний эмиссар упрётся, посидит на сухом камне да приедет на поклон, передавать науку в колычевские руки.

— На поклон, значит, — сказал я. — А дальше что? Приехал бы он на поклон. Твои действия?

— Взял бы науку. Отдал бы долю. Малую. — Фрол дёрнул щекой. — И молол бы крупчатку сам, на трёх мельницах, а не на одной дедовой.

Я оценил. Нет, правда оценил.

Парень сидел напротив главы Синдиката, в который вступил его отец, и спокойно излагал ему план увода товара. Крупчатка — товар, за которым столичная роспись, доля, казна. А он собирался взять это «малой долей» и молоть на трёх мельницах под своим именем, искренне полагая, что отжимает секрет у упрямого мальчишки с одной худой мельницы. Глупый мальчишка, но глупость обоснованная. Никто не понимает на Севере, что такое синдикат. Ну что же, придётся доносить.

За такое в прошлом моём мире людей в реке находили. Я мысленно отметил и это: в счёт пойдёт. Но пойдёт потом, потому что прямо сейчас куда интереснее другое. План-то был дельный. Хваткий был план, с размахом, на три мельницы вперёд. Дурного исполнения дельный план.

— Складно. — Я кивнул. — А батюшка что ж? Такое дело большое, три мельницы, новый товар. Батюшкино благословение было?

Крючок лёг на воду тихо, без плеска. Фрол даже не заметил, как заглотил.

— Батюшке… — он запнулся. — Батюшке не до того. Батюшка мельницы раз в год объезжает. Торг весь на мне. Давно уж на мне, с восемнадцати годов. Куда зерно, почём помол, с кем рядиться, кого слать. Всё я.

— Один всё?

— Один. — Что-то в нём стронулось, голос пошёл быстрее. — Он же не видит ничего. Ему хоть золотую мельницу поставь, он мимо пройдёт, не повернётся. Я ему в семнадцать лет овёс купил вдвое ниже против осенней цены. Знаете, что сказал? «Мы взяли». Мы. А весы? Я весы новые поставил в амбарах, честные, клеймёные, ко мне с двух уездов мериться ездят. А его весы, дедовские, кривые, в сенях стоят. В сенях! Как напоминание, чтоб не заносился…

Тимка смотрел на Фрола во все глаза. Дед жевал губами. Лоренцо замер, как в театре на хорошем месте, он один тут, кажется, понимал, что происходит. А происходило обычное: человека, который носил всё в себе, наконец спросили. Не допросили — спросили. И его несло, как давеча корнеевский пруд, только заслонки тут порубил я сам.

— … и жалованья мне не положено, я же сын! Сыну не платят, сын и так при деле. А у меня… — он осёкся на полуслове.

Вот оно.

— А у тебя дело своё, — сказал я, как продолжил. — Приходится самому. Так?

Тишина стала другой. Плотной. Фрол смотрел на меня, и я видел, как у него на лбу проступает испарина, как он считает в уме, что успел сказать, и понимает, что успел лишнего. Соврать сейчас? Я чуть наклонил голову и подождал. Ну, Фрол Акимович. Решай. Это твоя самая дорогая развилка, дороже всех лавок.

— Так, — сказал он глухо.

И выложил. Сам, до дна.

Помол налево через купчишку Сыча, уже третий год. Двойная запись в книгах, своя цифирь и отцова. Доля в двух сычовых лавках, писанная на сычова зятя, чтоб концов не найти. Задаток, внесённый за лабаз у пристани. Говорил он теперь медленно, с расстановкой, глядя в стол, и каждое слово выходило из него, как гвоздь из старой доски, со скрипом, зато насовсем.

— Не пропивал, — закончил он. — Ни полушки не пропил, вот крест. В дело клал. Лавки торгуют, лабаз бы к зиме пошёл… Я ж не вор. Я…дело своё хотел, чтоб от отца не зависеть…

Он не нашёл слова и замолчал. В избе было слышно, как за стеной, у котла, Гришка требует с кого-то добавки. Дед смотрел на Фрола из-под бровей, не мигая. Тимка приоткрыл рот.

А мне хотелось смеяться.

Хотелось. Но смеяться было рано, потому что сперва полагалось сделать кое-что другое. Я убрал с лица всё лишнее и заговорил тихо. Чем тише говоришь такие вещи, тем лучше их слышат.

— Фрол Акимович. А ты понимаешь, у кого ты собирался взять «малую долю»?

Он поднял глаза от стола.

— У Тимофея…

— Нет. — Я покачал головой. — Тимофей — мастер. Наука, которой ты хотел завладеть, принадлежит Синдикату. Лично мне. Мука, которую ты собирался молоть на трёх мельницах, расписана Синдикатом до последнего мешка: кому, почём, в какой черёд. За этой мукой стоит казна, роспись, Совет и люди, имена которых я вслух не называю. Ты думал, что отжимаешь дело у упрямого мальчишки. А ты лез в карман организации. Лоренцо.

— Да, капо.

— Расскажи, как у вас дома поступают с теми, кто уводит товар Семьи.

Лоренцо не стал делать страшные глаза. В том и была сила. Он ответил скучно.

— Таких провожают к рыбам, капо. Семья не судится с ворами, ей недосуг. А дело вора отходит Семье, вместе с лавками, долгами и роднёй, которая подписывалась рядом.

— Вместе с роднёй, — повторил я и посмотрел на Фрола. — Теперь слушай меня внимательно. Батюшка тебя не остановил не потому, что благословил. Он сам не понял, под что подписался на Совете, подпись поставил, а веса её не взвесил. Вы оба играли в мельницы. В запруды, в помол, в «кто кого пересидит». А ставка на столе лежала совсем другая: род Колычевых целиком, с землёй. И если