Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

— Это Гапонов, — сказал Бурмистров, кивнув на шоколад. — Для матери, говорит.

— Откуда он знает?

— Он всё знает, — сказал Бурмистров. — Вы же сами говорили.

Ехал он четверо суток.

Сначала на попутной машине до Люблина. Потом эшелоном — товарным, с ранеными и с отпускниками, в теплушке с печкой-буржуйкой — через Брест, через Барановичи, через Минск. Ковалёв смотрел в щель между досками вагона и видел ту самую землю, по которой полк шёл летом. Только теперь она была под снегом. Печные трубы из снега. Горелые танки в снегу. Кресты на обочинах. Колонны пленных, которых вели куда-то по белой дороге, и которые смотрели на эшелон пустыми глазами.

Потом Смоленск. Потом Вязьма. Потом Москва.

В Москве он провёл полдня, между поездами. Вышел с Белорусского вокзала, постоял на площади. Москва была другая, не та, что в сорок втором, когда он работал здесь инструктором. Окна без бумажных крестов. Люди на улицах — много людей, и все куда-то шли быстро, по делам. На стенах — плакаты. Над Кремлём — звёзды, уже не зачехлённые. Трамвай прошёл, звеня. Всё было почти как до войны. Он не знал, как было до войны. Он знал, как будет после.

Он не пошёл никуда. Постоял на площади, купил в киоске газету, выпил в станционном буфете стакан чаю с сахарином и пошёл на Казанский.

Потом был поезд до Рязани. Потом — из Рязани, на попутной полуторке, по заснеженному большаку, мимо чёрных деревень, двадцать с лишним километров. Потом водитель высадил его у развилки и показал рукой: вон туда, за лес, километра три, там и будет.

Он пошёл пешком.

Снег был глубокий, неезженый. Дорога — колея от саней. Лес — берёзы, голые, серебряные, и между ними ели. Небо низкое, серое, с редкими хлопьями. Тишина.

Он шёл и думал о том, что не знает, куда идёт.

Он знал название деревни. Знал адрес — он три года писал его на треугольниках. Знал, что там живёт женщина, которую зовут так-то, что у неё есть соседка Полина Ивановна, у которой в сорок первом погиб сын, что корову пришлось сдать, что огород картошка и брюква. Знал, что Зина — отсюда, что она работала на почте в райцентре, что потом ушла на курсы связисток.

Больше он не знал ничего.

Он не знал, как выглядит дом. Не знал, с какой стороны деревни. Не знал, есть ли у лейтенанта Ковалёва братья, сёстры, дядья, тётки, двоюродные. Не знал, как его звали в детстве. Не знал, какой он был — весёлый или тихий, драчун или книжник, помогал ли матери или бегал на речку. Не знал, что он любил есть. Не знал, где его кровать.

Он не знал, как выглядит его мать.

Он три года писал ей письма чужим почерком. Про кормёжку, про сапоги, про службу. Три года она отвечала ему — неровным почерком, с нажимом, экономя бумагу. Благодарила. Просила писать чаще. Рассказывала про деревню. Он знал её по письмам лучше, чем кого-либо на свете. И не знал её лица.

Он шёл через лес и боялся.

Не как на войне. На войне он боялся по-другому — телом, животом, коротко, перед боем. А сейчас он боялся чем-то другим. Тем, чем боятся, когда идут туда, где их раскроют. Он шёл к единственному человеку на земле, который знал настоящего Виктора Ковалёва с рождения. Который носил его на руках. Который помнил, как он ходит, как говорит, как смеётся, какие у него глаза, какой шрам на коленке.

Зина узнала почерк и не узнала человека. А мать?

Лес кончился. Впереди, на пригорке, в снегу, стояла деревня.

Деревня была маленькая — дворов двадцать, может, меньше, — вытянутая вдоль одной улицы. Избы серые, бревенчатые, под соломой и под тёсом, заваленные снегом по окна. Из труб шёл дым. Где-то лаяла собака. У колодца стояла баба с вёдрами.

Он остановился на краю деревни, не зная, куда идти.

Баба у колодца увидела его. Поставила вёдра. Смотрела. Долго, щурясь, прикрыв глаза рукой от снежного света. Потом вдруг ахнула, всплеснула руками, подхватила вёдра и побежала по улице, расплёскивая воду, крича что-то — он не разобрал что, — и стуча в окна.

Он пошёл за ней.

Она остановилась у избы в середине улицы. Изба была как все — серая, в два окна на улицу, с палисадником, заваленным снегом, с крыльцом, с которого не был счищен снег. Баба стучала в окно и кричала:

— Настя! Настя! Выходи! Витька твой!

Дверь открылась.

На крыльцо вышла женщина.

Невысокая. Худая. В сером платке, в тёмной кофте, в валенках. Лет пятьдесят — или меньше, или больше, он не мог понять, потому что лицо у неё было такое, какие бывают у деревенских женщин после трёх лет войны: без возраста. Морщины у глаз. Руки, красные от холода. Глаза — серые.

Она стояла на крыльце и смотрела на него.

Он стоял у палисадника и смотрел на неё.

Это длилось, наверное, секунды три. Может быть, пять. Ему показалось — час.

Она смотрела на него. На шинель, на погоны, на ордена под расстёгнутым воротом. На лицо. На глаза. Он видел, как её взгляд идёт по нему — медленно, сверху вниз, и снова вверх. Как останавливается на глазах. Как что-то в её лице меняется — едва заметно, почти неуловимо, — как будто она увидела то, чего ждала, и то, чего не ждала, одновременно.

Потом она спустилась с крыльца. Медленно. По ступенькам, не глядя под ноги. Подошла к нему. Остановилась в шаге.

Протянула руку и тронула его лицо. Щёку. Пальцами — шершавыми, холодными. Провела вниз, к подбородку. Потом положила ладонь ему на грудь, на шинель, туда, где сердце.

— Витя, — сказала она.

Не спросила. Сказала.

— Мама, — сказал он.

Он никогда в жизни не говорил этого слова никому. В той жизни его мать умерла, когда ему было четыре года, и он её не помнил. Его вырастила бабка, потом интернат, потом училище. Он никого не называл мамой. И сейчас, сказав это впервые — чужой женщине, чужим голосом, чужим ртом, — он почувствовал, как у него что-то оборвалось внутри.

Она обняла его. Прижалась лицом к шинели. Стояла так, не говоря ни слова, и он чувствовал, как она дрожит.

Потом отстранилась. Посмотрела на него снизу вверх. Глаза у неё были сухие.

— Хромаешь, —