Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Скажи мне, Аким Захарович, — начал он, не оборачиваясь. — Ты, когда подписывал лист, а потом мальчишку на старую мельницу отправлял, да посмеивался, думал — с кем воюешь?

— Со слободским… — Аким сглотнул. — С торговым человеком, государь. Торговое дело, спор о помоле…

— Спор о помоле. — Всеволод кивнул. — А теперь слушай, как этот спор выглядит с моего седла. Соседи наши схватили нас за горло. Без единой сабли держат, мукой, солью да ценами, и столица ропщет на меня, а не на них, потому что брюху не объяснишь про дальние причины. Войско кормить — зерно. Города ставить — зерно. Соседям не кланяться — опять зерно. Хлеб, боярин, та же война, только убитых не сразу видать. И Александр для меня эту войну воюет. Соль он уже отбил. Муку отбивает сейчас. А твой уезд в этой войне — не три мельницы. Твой уезд — единственная пшеничная земля Севера, семенное зерно всей будущей державы. Опора, на которой я собирался строить. И вот по этой опоре ты, Аким Захарович, бил. Водой, ножом своего недоросля, порушенным словом. Знаешь, как это называется на моём языке? Не «спор о помоле».

Он обернулся.

— Измена это, боярин. Узнай соседи, что ты тут творил, они бы за твоё здоровье пили стоя.

Слово упало, и Аким под ним согнулся, как под бревном. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, и Всеволод с холодным любопытством наблюдал, как в этой седой голове рушится последняя стена. Торговый спор можно проиграть. От торгового спора можно оправиться, отстроиться, пересидеть. От этого слова не отстраиваются.

— Государь… — голос у Акима сел до шёпота. — Христом богом… не ведал я… торговля же, спокон веку торговля, кто ж знал, что оно государево…

— А лист ты чей подписывал? — спросил Всеволод. — Думал, поварская забава? За Вевериным, боярин, моя воля стоит, хоть имени моего там нет. Я его назначил ответственным за продуктовую безопасность державы. Забыл? И все вы это нутром чуяли, за то и подписывали. Чуять — чуяли, а чтить — не чтили. Думали, до вас не дотянутся. — Он помолчал. — За измену у меня плаха. Род под корень, земля в казну, имя из книг вон. Хочешь знать, почему ты ещё дышишь?

Аким не ответил. Он уже и кивнуть не мог.

— Потому что Александр управился лучше плахи. Плаха дала бы мне твою голову и пустую землю, а он дал мне работающий уезд, способного наследника и пшеницу на годы вперёд. Его работа стоит дороже твоей головы, боярин, вот и вся арифметика твоего спасения. Скажи ему спасибо. Не мне.

Всеволод подошёл ближе. Теперь они стояли в шаге, и Аким всё-таки поднял глаза, потому что не поднять их было уже страшнее.

— А теперь последнее, и ты это запомнишь крепче собственного имени. Меня здесь не было. Никогда. Ни жене, ни куму-судье, ни попу на исповеди ты про меня не расскажешь. Проговоришься хоть во сне — и я вспомню нынешний наш разговор по всей форме, со словом «измена» и со всем, что к нему полагается. Понял меня?

— Понял… — выдохнул Аким. — Понял, государь…

— А ты, герой? — Всеволод повернулся к Степану. — Ты кого нынче видел?

Степан вытянулся так, что хрустнуло.

— Н-никого!! — отрапортовал он. — Никого не видел, дяденька государь!! Вот те крест, уже забыл!!

Секунду Всеволод смотрел на него. Дяденька государь. Надо же. Он развернулся к двери раньше, чем лицо успело дрогнуть, и бровью указал Радко на выход.

У порога он надел шапку. За спиной стояла тишина, только Аким дышал со свистом. Ничего, подышит и привыкнет. С этим живут. Живут даже тише и дольше прочих.

Всеволод толкнул дверь и вышел на свет. Во дворе уже собирались.

Радко без приказа строил людей в походный порядок. Корнея устраивали на подводе, и дед Велишка ворчал на корнеевских сыновей, что кладут не так. Фрол с Тимкой стояли у крыльца и уже что-то считали на пальцах, перебивая друг друга. Всеволод поглядел на них и подумал, что эти двое сработаются быстрее, чем сами думают.

Александр ждал у коней.

Он ни о чём не спросил. Подал повод, встал рядом, и с минуту они молча смотрели, как грузится колонна. Это молчание Всеволоду нравилось. Сашка не лез туда, где кончалось его дело. Редкий дар, не у всякого седого воеводы встретишь.

— Поговорил? — спросил наконец Александр вполголоса.

— Поговорил.

— Жить будет?

— Будет. Тихо и долго. Тише всех в уезде.

Александр кивнул, и о Колычеве-старшем было сказано всё. Помолчали ещё. Потом Всеволод заговорил о том, ради чего, по чести, и ехал сюда.

— Муку вашу пробовал. Крупчатку. В уезде, говорят, за неё уже дерутся. — Всеволод посмотрел на Александра. — Объясни мне теперь простыми словами, без торговых кружев. Хлебное дело мы поправили?

— Нет, государь. Мы переключили с него внимание.

— Ну-ка.

— Смотри, как оно есть. — Александр загнул палец. — Соседи пшеницу нам как не возили, так и не возят, запрет стоит по сей день. Своей пшеницы у нас — вот этот клин и ещё крохи по уезду. Больше нет нигде. Зерна с прошлого года не прибавилось ни на мешок.

— Это я знаю и без тебя.

— Знаешь. А теперь — чего не видно из столицы. Белый хлеб у нас ела только знать. Мужику он без надобности, у мужика рожь. Стало быть, и роптала на нехватку одна знать, зато роптала она тебе в уши, государь, и, как мы оба знаем, ропщущая знать самая опасная. Вот с этим мы и работали. Той капли муки, что есть, на всех бояр всё равно не хватало. Тогда мы взяли эту каплю и сделали из неё не хлеб, а диковину. Крупчатка вчетверо дороже простого помола, её мало, её не достать, за ней запись. И погляди, что сталось. Боярин, у которого прежде на столе был просто белый каравай, нынче ставит крупчатый — и гордится. А у которого крупчатого нет, тот молчит про нехватку, потому что стыдно сознаться, что не достал. Про запрет соседский в столице заговорят