Цена милосердия - Илья Городчиков

Андрей остался у ящика с явной досадой. Иван вернулся с мисками раньше, чем мы договорили с перевозчиком, еда успела остыть, зато люди сели под крышей. Я открыл одну из склянок и проверил прокладку, которая после речной качки съехала в сторону. Вместе с Андреем мы поправили солому и отметили место мелом на крышке. Другая склянка была цела. Мне хотелось открыть каждый короб, но Никита остановил проверку к ночи: уставшие руки могли повредить упаковку быстрее дороги.

Возвращавшийся из армии подлекарь присел возле нашего огня. Его группа везла двух солдат к дальнему госпиталю, один мог сидеть, второй лежал в повозке и после каждой остановки жаловался на боль в спине. Подлекарь рассказывал о переправах, где раненых снимали с одного воза и укладывали в другой, пока конюхи меняли лошадей.

Врач не всегда знал, сколько человек пролежал под дождём до следующего места. Я спросил о записях при передаче. Он показал помятый лист, на котором время последнего осмотра затерялось среди имён и расхода хлеба.

— У каждого участка свой человек и свои лошади, — сказал он, разглаживая лист. — Можно приказать ехать осторожнее, но на следующем дворе приказ начнётся заново. Я отмечаю, кого передал и при каких признаках велел меня звать. Если сопровождение не умеет прочесть написанное, говорю вслух дважды. Иногда и это не спасает, когда подводы задержаны на полдня.

Наутро ветер стих, однако судно ещё принимало мешки с зерном. Мы прождали до следующего дня. Никита сменял дежурных у ящиков и заставлял остальных спать, пока было где вытянуться. Я записал время ожидания в дорожный журнал, затем оставил попытки считать упущенные часы.

Пока мы стояли, я знал, где находятся люди и полотно, при переходе это знание придётся добывать заново на каждой перегрузке. Перед посадкой Андрей сдал короб по номеру, и я увидел его подпись рядом с подписью матроса.

Судно вышло, когда свет уже коснулся дальнего края воды. Первые часы помощники спорили, где удобнее держаться на палубе и можно ли разглядеть берег. Внизу лошадей успокаивали знакомые им возчики, наша повозка стояла закреплённой между чужими грузами.

Я проверил, что кожаная папка суха, и попытался прочесть заметки о раненых, услышанные на складе. Строчки поплыли перед глазами раньше, чем поднялась настоящая качка. Никита забрал у меня карандаш и велел поесть вместе с остальными.

К вечеру Андрей перестал ходить к своему месту на палубе. Он сказал, что его укачало, хотя на пристани ел с аппетитом. Никита нашёл его за сложенными канатами: Андрей дрожал и прятал руки в рукава. При осмотре выяснилось, что жар начался ещё на берегу.

Горло болело, кашель он старался сдерживать, чтобы не тревожить товарищей. Обязанность следить за ящиком и место в группе казались ему заслуженными слишком дорогой ценой, чтобы признаться в болезни перед погрузкой.

— На складе вы уже шли медленнее нас и отдали Ивану свою кружку нетронутой, — сказал Никита, пока я слушал дыхание Андрея. — Я принял это за тревогу перед морем. Теперь скажите точно, когда впервые стало знобить. Если вы боялись, что вас оставят, скрытые сутки не прибавили вам сил для работы.

Андрей признался, что проснулся с болью в горле ещё до выхода из Петербурга. В первый день он смог разгружать инструменты, поэтому решил перетерпеть. Кашель появился позже. Я попросил его глубоко вдохнуть, он закашлялся и приложил ладонь к груди. Дыхание оставалось ровным в покое, но жар усиливался, губы пересохли. По этим признакам нельзя было уверенно назвать болезнь и тем более обещать, что она пройдёт к берегу. На тесном судне он нуждался в отдыхе и наблюдении.

Я запретил Андрею спускаться к грузу и поручил Петру принять инструментальный короб по записи. Никита распределил воду и дежурства, стараясь оставить больному место вдали от спящих помощников. Отдельной комнаты на судне не существовало.

Мы договорились не пользоваться его кружкой и чаще выводить людей на воздух, когда капитан позволял выходить наверх. Я проверял дыхание и способность пить при каждой смене вахты. В медицинской книге появилась строка о болезни участника, которую я надеялся никогда не открывать на первом этапе дороги.

На следующий день Андрей попросил вернуть ему работу. Он сумел пройти несколько шагов без помощи и счёл это доказательством. После подъёма по трапу его снова затрясло, а кашель не давал закончить длинную фразу. Я усадил его рядом с Никитой и сообщил, что решение о продолжении пути приму на ближайшей остановке после осмотра местного лекаря. Андрей потянулся за моим журналом, желая показать прежние оценки обучения, хотя прежние оценки не могли изменить состояние его груди.

— Я оставил в Петербурге место, где меня ещё могли взять на службу, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Если сойду сейчас, обратно вернусь без вашего отзыва и денег. Дайте мне хотя бы до следующего берега: я смогу писать за Петра и проверять числа, пока рукам нельзя доверить инструменты. Только не считайте, что скрывал жар ради развлечения.

Я верил, что он боялся потерять место. Поэтому и не мог обменять его обещание стараться на здоровье, которое ему требовалось для дороги. В прибрежной канцелярии я собирался оставить достаточно денег на уход и обратный путь, а в записи указать, что во время обучения он работал надёжно и снят с отправления по болезни.

Никита пообещал проследить за передачей ящика другому человеку. Андрей слушал, глядя на палубные доски. Деньги и бумага не возмещали ему мечты о полевом участке, зато не оставляли больного одного в незнакомом порту.

До Риги судно шло ещё двое суток. Капитан пустил нас в небольшой сухой угол возле прохода, но там постоянно переступали через наши вещи. Иван однажды проснулся от кашля Андрея и молча принёс ему воды.

Я хотел поблагодарить его за помощь, однако он спросил, почему я сам не заметил болезнь ещё у петербургских ворот. Ответа, которым можно было снять вопрос, у меня не было. Я проверял готовность людей к работе и не спросил, как они себя чувствуют утром перед выходом.

В рижской канцелярии нашёлся лекарь при перевозках. Он осмотрел Андрея в помещении для ожидающих больных, выслушал мои записи и предложил оставить его