Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский

Шипа спрыгнула на арену.

Кошка приземлилась на все четыре лапы, мягко, с грацией, и выпрямилась. Хвост поднялся трубой, уши развернулись вперёд. Она прошла через арену к Фырку и встала рядом, плечом к плечу, маленькая серая кошка рядом с маленьким бурундуком.

Змей опустил голову. Жёлтые глаза скользнули по кошке, и язык, коснувшись воздуха над ее ушами, выстрелил из пасти.

— Тогда казните и меня, Великий Обвинитель, — сказала Шипа. Ее тонкий, звенящий голос на арене прозвучал отчётливо, потому что в зале стояла мёртвая тишина. — Потому что я тоже привязалась к смертному. К юноше по имени Семён Величко, подмастерью из Мурома. Привязалась осознанно, по собственной воле, и нарушила тот же Устав, что нарушил бурундук.

Амфитеатр взорвался. Тяжёлый гул поднялся с ярусов, от десятков голосов, и каменные ложи завибрировали. Медведь с рунами по шкуре привстал на задних лапах. Ястреб расправил крылья. Сова закрутила головой.

Люмьер ударил крыльями, и от этого удара по залу прошла волна, придавившая гул к полу.

— Зачем⁈ — голос орла рассёк тишину. — Тебе был дан прямой приказ, наблюдатель! Зачем ты нарушила Устав⁈

Шипа подняла голову к трону. Кошка, размером с обычную домашнюю мурлыку, стояла на арене лунного амфитеатра и смотрела на звёздного орла, в глазах у неё горел упрямый огонёк.

— Вы заперлись здесь, на безопасной Луне, — сказала она, и голос её стал твёрже, потерял дрожь и набрал уверенность, от которой у Фырка зашевелился мех на загривке. — Старшие духи ушли с Земли и оставили нас, молодых, внизу, одних, с расплывчатым приказом «наблюдать, но не привязываться». А потом приходит человек, который выкачивает Искры из духов. И вы удивляетесь, что мы привязываемся? Мы живём среди людей столетиями. Мы видим, как они рождаются, болеют, лечат друг друга, умирают. Мы видим, как лекарь стоит над ребёнком двадцать часов подряд, и выталкивает его обратно к жизни голыми руками, и падает после смены на стул, засыпает, не дойдя до дивана. И вы хотите, чтобы мы оставались наблюдателями?

Шипа обвела взглядом ярусы. Медведь, змея, ястреб, сова, тигр из лунного пламени, безымянные сгустки под сводом, сотни древних смотрели на кошку, и она смотрела на них.

— Я привязалась к человеческому юноше, — продолжила она. — Чтобы мои силы выросли. Я нашла путь на Луну только потому, что привязка дала мне энергию, какой у меня не было никогда. Я здесь, перед вами, живое доказательство того, что привязка усиливает духа, а вы мне говорите, что привязка — это преступление.

Шипа повернулась к змею. Кошка посмотрела в жёлтые глаза, каждый из которых был размером с неё целиком, и хвост её даже не дрогнул.

— Вы прячетесь от людей долгие годы, — сказала она. — Может быть, хватит?

Ррык поднялся.

Лев поднимался медленно, переваливая тяжесть с задних лап на передние, и каменная ложа под ним треснула по диагонали. Искры в гриве, тлевшие последний час, разом полыхнули, и от жара по ближайшему ярусу прошла волна, заставившая медведя с руническим мехом отодвинуться вглубь своей ложи.

Ррык развернул плечи и посмотрел на змея. Хранитель Москвы занимал три ложи, и в этом зале, среди тысячелетних созданий, чья память уходила к первым ледникам, он выглядел молодым. Но молодость льва была относительной и его голос, когда он заговорил, прокатился по ярусам тяжёлым рокотом.

— Она говорит правду, — произнёс Ррык. — Я наблюдал Лукумона в Москве. Его дух-хранитель помогал, а руки смертного лечили тех, до кого дух в одиночку не дотянулся бы. Они работали в паре, и в этой паре каждый усиливал другого. Лукумон отдавал знания, бурундук отдавал зрение, и вместе они делали то, что порознь было невозможно. Это симбиоз, Великий Обвинитель. Партнёрство равных.

Змей выпустил раздвоенный язык и ощупал воздух перед мордой льва. Жёлтые глаза сузились.

— Симбиоз, — повторил он, и слово прозвучало так, будто змей пробовал его на вкус и он ему не понравился. — Мы слышали это слово от людей прежде. Так говорили первые маги, создавая Пакты. Так говорили их ученики, подключая первые ловушки. Симбиоз оборачивается клеткой, лев. Всегда. Рано или поздно смертный тянется к выключателю.

— Этот смертный ни разу не тянулся к выключателю, — ответил Ррык. — Он даже не знал, что выключатель существует.

Фырк слушал и мех у него на загривке ходил волнами.

* * *

Я повернулся к экрану. Кривая артериального давления, ползущая по нижней трети шкалы весь последний час, держась только на максимальной дозе норадреналина, двинулась вверх. Медленно, толчками, набирая по два-три миллиметра ртутного столба с каждым сердечным сокращением.

Шестьдесят пять. Семьдесят. Семьдесят четыре.

Монитор пискнул, перерисовывая шкалу, и зелёная линия уверенно полезла дальше, с амплитудой, за которой стояло собственное усилие сосудистого центра, проснувшегося после десятилетней спячки.

Ствол мозга оживал. Дыхательный центр, придавленный кристаллом, получил свободу, и ядра блуждающего нерва начали восстанавливать контроль над сердцем и сосудами. Организм Анны впервые за годы попробовал справиться сам, без костылей из норадреналина и Искры.

Ника быстро обошла стол, достала из кармана халата фонарик и приподняла веко пациентки. Луч скользнул по зрачку, и зрачок сжался. Быстро и уверенно.

— Фотореакция живая, — сказала Ника. — Оба зрачка, одинаковые, среднего размера.

И тут аппарат ИВЛ подал сигнал. Короткий двойной писк, и на дисплее вентилятора загорелся жёлтый индикатор, означавший одно: пациент пытается вдохнуть самостоятельно, конфликтуя с заданным машинному ритму.

Анна дышала. Ее грудная клетка двинулась вразнобой с аппаратом, и датчик давления зафиксировал отрицательное усилие на вдохе, слабое, но настоящее.

Я стянул перчатки и бросил их в лоток. Пальцы у меня были белыми от часов в перчатках, с глубокими складками на подушечках, и мелкая дрожь, та самая, убранная Никиной Искрой, вернулась.

— Ника, — сказал я. — Переведи вентилятор в режим поддержки. Норадреналин снижай медленно, по пять микрограммов в час. Если давление будет держаться выше восьмидесяти систолического без вазопрессора, убирай его совсем. Рану я закрою сам.

Ника кивнула и повернулась к аппарату ИВЛ, переключая режимы. Я взял иглодержатель, нить и начал ушивать твёрдую мозговую оболочку, стежок за стежком, и движения были медленнее, чем в начале операции, точность упала, но оболочка легла ровно.

Я уложил костный лоскут на место и зафиксировал его титановыми пластинками из укладки. Мышцы ушил послойно. Кожу стянул узловыми швами. Под апоневроз завёл тонкий силиконовый дренаж.

Повязку наложила Ника. Она обернула голову Анны стерильным бинтом, закрепила пластырем.

Я выпрямился и отступил от стола.

Спина разогнулась с трудом, позвонки хрустнули в поясничном отделе, и от этого хруста по ногам прошла волна тупой ломящей боли. Я простоял над столом