Цена милосердия - Илья Городчиков

Буров смотрел, как я исправляю число для получения. Он мог выдать девять тюков сразу и ещё два после переноса из пристройки. Мы договорились подписать именно одиннадцать с отметкой, где их нашли, остаток он обещал выяснить по ночной книге.

— Если каждой выдаче потребуется такой разговор, ваши две недели закончатся раньше первого отчёта, — сказал он, поднимая книгу со стола. — Я знаю, где достать материал, когда врач зовёт срочно. Не всякий носильщик возвращается со своей распиской до следующего раненого. Вы можете получить сейчас одиннадцать и написать число, которое сами видели. Только оставьте мне возможность вести склад так, чтобы ночью дверь не закрылась.

Я согласился. Он оставил нам место в книге для позднейших поступлений и назвал человека, который сможет принести воду к нашему участку. Буров не скрывал расход, когда его удалось установить, ему было привычнее покрывать одну пустую строку другой. Уходя, я взял точную расписку и не сделал из разговора донос. Завтра его помощь понадобится опять. При этом я не собирался строить улучшенный участок из полотна, предназначенного соседнему больному.

Помещение, отведённое нам, прежде служило проходом к дальней палате. В нём оставили две койки выписанных солдат, тяжёлый сундук и связанные доски. До воды приходилось идти через двор. Зато рядом с дверью стояла рама, на которой местные работники сушили полотно над закрытым жаром, не поднося его к открытому огню. Иван оценил её сразу: влажные вещи можно было отделить от чистых, не занимая койки. Я попросил сохранить раму на месте и освободить вокруг неё проход.

Никита взялся перенести первую койку. У двери выяснилось, что её длинная спинка не проходит в соседнее помещение поперёк, помощники уже повернули её, когда Дитрих вернулся с осмотра и остановил работу. За стеной лежали его больные, а я собирался открыть ход через их комнату ради десяти саженей обхода.

Он показал другую дверь, ведущую на крытую сторону двора. Она была уже и требовала поднять передний край койки, зато не нарушала действующий приём. Мы прошли с пустой койкой под его наблюдением и нашли место у наружной стены.

Всю комнату за день мы изменить не могли. Убрали сундук по описи, доски передали плотнику, первую койку поставили так, чтобы к ней подходили с двух сторон. Для воды назначили две закрытые ёмкости и человека, который восполняет их до конца смены.

Приёмный стол подвинули ближе к двери, где слышно имя носильщика, а чистые листы подняли над полом. Никита провёл путь с пустыми носилками дважды. На втором проходе Семён остановился у угла и попросил убрать крюк, за который мог зацепиться ремень раненого.

Дитрих вернулся проверить, что мы сделали. Он похвалил свободный проход и указал на ведро, поставленное слишком близко к сухому полотну. Я велел переставить его и заметил, что в Петербурге мы бы спорили об этом до начала опыта. Здесь чужой врач уже знал, куда люди идут ночью на ощупь. Он показал ещё одну полку, где местный помощник хранил запас повязок на срочный случай. Мы приняли её вместе с правом пополнять по общей книге, не заводя для нашего угла отдельного тайного склада.

Первого тяжёлого раненого принесли до того, как на последнюю койку успели положить подстилку. Молодому солдату осколком повредило кисть, повязка пропиталась кровью, двое пальцев лежали неподвижно.

Носильщики назвали полк и время ранения, но не знали, что произошло при предыдущей перевязке. Пётр записал услышанное, Иван подвёл их к освобождённому проходу. Дитрих пришёл из соседней комнаты и попросил показать, где у нас вода. Я указал на закрытую ёмкость, которую поставили час назад.

Солдат назвался Егором Садовниковым. Пока мы осматривали руку, он спросил, будет ли снова держать ложку самостоятельно. Дитрих не стал отвечать за будущие недели и попросил его сказать, что чувствует в большом пальце. Егор ощущал прикосновение и двигал им, хотя каждый поворот кисти причинял боль.

У края ладони ткани выглядели хуже, два других пальца почти не подавали признаков жизни. Я попросил Дитриха подождать с решением о полном удалении повреждённой части, пока мы вместе оценим кровоснабжение и то, что можно сохранить для захвата.

— Допустим, большой палец сейчас жив и мы оставим его, — сказал Дитрих, проверив руку сам. — Что вы сделаете, если к утру он потемнеет, жар усилится и рана начнёт пахнуть? Мне нужно знать ваше второе решение до того, как солдат услышит обещание первого. После вашей поездки наблюдать его будут мои люди, и они должны знать, при каком признаке звать меня немедленно.

Я назвал признаки, при которых потребуется новый осмотр и, возможно, более тяжёлое вмешательство. Егор слушал, стиснув здоровой рукой край подстилки. Мы объяснили ему, что сегодня попробуем сохранить жизнеспособную часть кисти, а дальнейший исход решится по состоянию раны.

Он спросил, можно ли дать ему уснуть на время работы. В дорожном ящике у меня был эфир, однако сейчас Никита координировал помощников, а отдельного человека, обученного непрерывно следить за дыханием, у нас не было. Я оставил склянку закрытой и попросил Дитриха помочь доступным ему способом облегчить боль.

Его помощник подготовил всё, чем пользовались здесь ежедневно. Дитрих провёл по краю раны и указал, какую ткань считал безнадёжной, я возразил лишь там, где при повторной проверке увидел движение и сохранившееся кровоснабжение. Мы согласовали порядок до начала.

Во время работы он убирал разрушенное, я удерживал жизнеспособную часть и следил за кровотечением. Никита одним взглядом остановил Семёна, потянувшегося одновременно с Иваном к столу, и велел ему подать чистое полотно вместо третьей руки над пациентом.

Егор несколько раз просил закончить быстрее. Никита разговаривал с ним, называя действия без обещания скорого конца, при самой тяжёлой части Дитрих велел всем молчать и работал с уверенностью человека, который уже видел подобные раны.

Я почувствовал, как собственная надежда сохранить функцию пытается ускорить мои движения. Пришлось остановиться на мгновение и вновь проверить край тканей вместе с коллегой. За дверью принесли ещё одного больного, но Пётр передал его местному дежурному, не втягивая в нашу тесную комнату.

Когда наложили повязку, большой палец оставался тёплым и отзывался на прикосновение. Этого хватало для сегодняшней записи, для обещания выздоровления — нет. Дитрих назначил повторные осмотры и оставил Егора в своей палате, где ночью уже дежурил знакомый ему помощник.

Я подписал совместную запись и указал, что именно мы сохранили и чего опасаемся. Солдат, утомлённый работой и болью, всё-таки