Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский

Он сбежал.

Люмьер сложил крылья. Звёздные перья легли вдоль тела, и давление, прижимавшее воздух к полу, ослабло, и я почувствовал, как набирая полный вдох, грудная клетка расправляется.

Ррык повернулся ко мне. Лев сделал три шага, мягких и тяжёлых одновременно, и остановился в метре от операционного стола. Я увидел его гриву вблизи, каждую прядь с тлеющей искрой на конце, и жар от этих искр я чувствовал кожей. Ррык наклонил массивную голову, и от этого наклона по полу прошла тень.

Голос Альдо пришёл изнутри, как приходил голос Айлы, из точки за переносицей, только громче, с гулким обертоном, вибрировавшим в костях черепа.

— Твой отец бежал, Лукумон. Установка остановлена. Эфес просыпается.

Я посмотрел на куницу. Альдо сидел на стойке с инфузоматами, обвив длинным хвостом верхнюю перекладину, и его янтарные глаза были направлены на меня.

— Вы вмешались, — сказал я вслух, и собственный голос после телепатического грома прозвучал глухо. — Вы нарушили собственные правила. Совет Старейшин не вмешивается в дела смертных, это ваш закон, не мой.

Альдо склонил голову набок, и кончик хвоста качнулся.

— Радулов перешагнул черту, — ответил он. — Он тянул Искру из людей, Лукумон. Из живых, чувствующих людей, тысячами, и этого Совет терпеть не мог. Мы пришли за ним. Ты оказался здесь не просто так.

Ника стояла у стены. Она слышала голос Альдо так же, как я, и по тому, как она дёрнула головой на первом слоге, я понял, что телепатический удар по неподготовленному сознанию был для неё болезненным. Она прижала ладонь к виску и смотрела на куницу. Рот у неё был приоткрыт, и дыхание шло неровно, с мелкими паузами между вдохами.

Люмьер заговорил. Голос орла был тяжелее, чем голос Альдо, и от каждого слова у меня вздрагивало что-то в солнечном сплетении.

— Радулов ушёл, но Совет не закончил. Большинство Старейшин требует наказания для твоего фамильяра. Бурундук нарушил Устав, суд над ним идёт, и приговор, объявленный до твоей операции, остаётся в силе.

Фырк. Суд, о существовании которого я старался не думать последние сутки, потому что операция требовала всей головы и оставлять в ней место для страха за бурундука было непозволительной роскошью.

Белые звёзды глаз смотрели на меня, и в их глубине я видел отражение бокса, операционного стола, кардиомонитора с зелёной кривой и маленькой фигуры Ники.

— Ты доказал свою силу здесь, смертный, — произнёс Люмьер, и голос его упал до регистра, на котором слова ощущались грудной клеткой. — Ты вылечил то, что Искра не могла вылечить за десять лет. Ты остановил своего отца без оружия и магии. Совет это видел. Но видеть и принять решение, это разные вещи, и большинство голосов против тебя. Если ты хочешь вернуть своего духа и сохранить свой мир, ты должен доказать свою правоту перед лицом Совета. Лично.

— Где? — спросил я, не думая ни секунды.

Ррык поднял голову. Грива его полыхнула, искры вспыхнули ярче, и лев посмотрел на открытый серебристый разлом в стене, пульсирующий мерным светом. По ту сторону разлома, в его глубине, я различил контуры огромного амфитеатра, каменные ярусы, уходившие вверх, и над ними черноту космоса с голубым полудиском Земли.

— Сейчас, — сказал Люмьер.

Я повернулся к Нике. Она стояла у стены, ладонь прижата к виску, и смотрела на меня, и в ее глазах я увидел страх и понимание того, что удерживать меня бессмысленно.

Я подошёл к ней. Взял её руку. Пальцы у неё были холодными.

— Мне нужно идти, — сказал я.

Ника посмотрела на разлом в стене, на серебряный свет, лунный амфитеатр за ним. Потом на меня.

— Я знаю, — сказала она, и голос её был тихим. — Иди и верни его. Я знаю ты сможешь. Никто кроме тебя на это не способен.

Она имела в виду Фырка. Верила в бурундука, потому что верила мне, и сейчас она отпускала меня на суд древних духов со спокойной решимостью.

Я сжал её пальцы, наклонился и коснулся губами её лба.

— Присмотри за Анной, — сказал я тихо. — Если давление упадёт ниже семидесяти, увеличь норадреналин на десять микрограммов. Если начнётся экстрасистолия, болюс лидокаина, один миллиграмм на кило.

Ника кивнула. Она выпрямилась, убрала руку от виска и посмотрела на меня. Глаза у неё были красными, но сухими.

— Хорошо. Иди, — повторила она.

Я отпустил её руку и повернулся к разлому.

Я повернулся к разлому и остановился.

Серебристый свет пульсировал перед глазами, и через него я различал лунный амфитеатр, каменные ярусы и черноту космоса с голубым полудиском Земли, висевшим над верхним краем кратера. Альдо и Хорста уже прошли сквозь портал, их силуэты скользнули в серебро и растворились. Люмьер шагнул следом, и от его крыльев по разлому пробежала рябь, на секунду исказившая контуры амфитеатра.

Ррык стоял у входа в портал. Лев ждал, и по тому, как он переступил передними лапами, я понял, что он готов идти последним. Я не пошёл к порталу. Вместо этого я повернулся к Ррыку.

— Мой отец сбежал, — сказал я. — Альдо сказал, что он ушёл. Сбежал, это значит жив, на свободе и способен вернуться. У меня за спиной беременная жена и женщина на аппарате ИВЛ с послеоперационным отёком ствола мозга. Если Радулов вернется, пока я на вашем суде, Ника не сможет его остановить.

Ррык наклонил массивную голову. Искры в гриве притухли, и темные глаза льва, с тлеющим золотом по краю зрачка, смотрели на меня.

— Мне нужен тот, кто останется здесь, — сказал я.

Лев молчал. Потом он медленно кивнул своей огромной головой, и от этого движения по гриве прошла волна тусклого огня. Он отвернулся от портала и прошёл мимо меня к дверям операционной, от шагов бетонный пол отозвался вибрацией.

У дверей Ррык опустился на живот, подобрав под себя передние лапы, и лёг поперёк прохода. Полупрозрачное тело перекрыло дверной проём целиком, от косяка до косяка, и хвост, длинный, с кисточкой из тлеющих искр, вытянулся вдоль стены.

Хранитель Москвы лёг у порога, и было ясно, что двигаться он не собирался.

Ника стояла у аппарата ИВЛ. Она смотрела на это, и лицо ее дёрнулось. Губы сжались, разжались, снова сжались, и она издала звук, который начался как нервный смешок и оборвался на полувздохе.

— Ну да, — сказала она, и голос у неё был хриплым, с той ломкой интонацией, которая появлялась у Ники на грани