Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков
Дитрих отправил своего помощника за дополнительными носильщиками и второй повозкой. Буров явился на зов с ключами и спросил, сколько полотна потребуется. Я назвал запас для первого часа, хотя точного числа раненых у нас ещё не было. Он посмотрел на пустые графы расходной книги и напомнил, что вечером придётся отвечать за каждую выданную связку.
— Отпустите сейчас согласованную часть, а фактический расход мы с Никитой впишем после приёма, — сказал я, подвигая к нему лист. — Если посыльный ошибся и людей окажется меньше, остаток вернётся под вашу печать. Если он ошибся в другую сторону, вам понадобятся те же связки, только мы потеряем время на дорогу до кладовой. Оставьте человека у двери: он запишет, кому выдали каждую пачку.
Буров велел принести полотно и два ящика с чистыми принадлежностями. Он поставил своего писца у порога, указал, какие свёртки трогать первыми, и потребовал от нас сухого места для запасных. Я успел увидеть, как Пётр расставил воду и дощечки с короткими листами. Потом за воротами заскрипели колёса, и двор наполнился голосами, ещё не принадлежащими нашему порядку.
На первой подводе лежали четверо. Офицер сидел, прижав к груди окровавленный рукав, и громко требовал Дитриха по имени. Возле него двое поддерживали третьего солдата, который пытался встать, а четвёртый оставался под одеялом и ни о чём не просил.
Я проверил дыхание у тихого, затем осмотрел офицера и поручил Ивану передать его Петру для ожидания. Офицер схватил меня за запястье и показал пропитанный кровью манжет.
Я объяснил, что он дышит ровно, отвечает ясно и будет осмотрен после людей, которым уже нужна помощь у стола. Он возразил, назвав полк и фамилию командира. Я попросил Никиту остаться рядом, записать время и рассказать о порядке следующей проверки. Слова офицера не исчезли в общем шуме, но каждый новый спор отнимал у меня минуты, которые должны были достаться человеку под одеялом.
Тот оказался холодным и почти не реагировал на прикосновение. Повязка на боку выглядела чистой снаружи, зато нижний край одеяла потемнел. Мы осторожно приподняли его и увидели кровь, которую сопровождающие приняли за грязь с дороги. Дитрих вышел навстречу, оценил состояние и велел нести солдата внутрь. Его лицо я запомнил лучше имени: он открыл глаза только тогда, когда носильщики подняли раму.
Следующая подвода остановилась поперёк ворот, потому что возчик не видел свободного места. Люди потянули носилки к ближайшей двери, у которой Дитрих принимал тяжёлых, и через минуту навстречу им уже выносили осмотренного.
Никита поднял голос и направил входящих вдоль стены, а выходящих провёл через широкий боковой проём. Осип поставил две пустые рамы так, чтобы даже спешивший носильщик увидел границу.
Я подтвердил Никитино распоряжение при офицере, который снова требовал пропустить его первым. Иван помог тому спуститься с подводы и довёл до отмеченного места, сохранив за ним лист. Осип, обычно державшийся у дверей Дитриха, впервые велел двум сопровождающим уступить проход другим носилкам. Один из них начал спорить со взрослым человеком в простом рабочем кафтане. Я повторил приказ и сам взялся за дальнюю ручку рамы.
Пока мы шли, раненый на ней тихо попросил пить. Дальше он уже не отвечал. Семён, вышедший после полноценного отдыха, заметил, что тот перестал держать руку у груди, и сообщил об этом без ожидания строки. Мы повернули к столу Дитриха. За моей спиной офицер ругнулся, но Никита назвал ему время повторного осмотра и остался рядом, чтобы обещание исполнилось.
Когда-то мы переносили пустые носилки по столичному двору, изображая тесноту. Мне тогда мешал смех учеников, а у августовского солнца было достаточно времени на любую поправку.
Сейчас Никита не спрашивал, удачна ли проведённая им граница. Люди проходили к врачу, и ни одна рама не застревала поперёк выхода. Я только указал, где на земле образовалась новая лужа, и попросил присыпать скользкое место.
Чернышёв прибыл, когда пришёл третий обоз. Он узнал число привезённых, увидел, что оно уже превосходит сообщение посыльного, и спросил, требуется ли помощь от соседнего двора. Дитрих назвал двоих опытных носильщиков и свободное помещение под наблюдение, я попросил оставить нам одного человека для дороги, если следующая повозка остановится. Капитан послал за людьми без расспросов о нашем первом отчёте.
Во дворе одновременно появились двое, которым нельзя было обещать ожидание. Степана Щербакова доставили на двери, снятой с петель в ближайшем доме. На животе у него лежала плотная повязка, нижняя часть которой быстро тяжелела.
Второго, безымянного пока артиллериста, несли на штатных носилках с глубокой раной у плеча и затруднённым дыханием. Пётр успел поставить время поступления, но ещё не знал, чей полк приведёт подтверждение его имени.
Дитрих посмотрел обоих и задержался у артиллериста. Тому требовалась немедленная работа, и условия для неё были у него в соседней комнате. Я снова осмотрел Степана. Он узнал сопровождавшего, назвал своё имя и тут же потерял нить разговора, внутри повреждение могло оставить нам очень короткую возможность. Дитрих увидел, куда я направил взгляд, и подошёл прежде, чем я его позвал.
— Возьмите Щербакова к своему столу, если решитесь начать сейчас, — сказал он, придерживая край повязки. — Я займусь вторым и оставлю Осипа между комнатами. Когда вам понадобятся мои руки, он передаст просьбу без поисков по двору. Оба случая требуют помощи прежде следующего обоза, спор о том, кому из нас достанется более верный исход, им времени не прибавит.
Я согласился и попросил Ивана готовить место. Пётр передал короткий лист, назвал час и сведения о том, что сделали в дороге. У сопровождавшего Степана дрожали руки, когда тот повторял, сколько раз товарищ просил его не останавливаться. Я велел ему оставить у двери имя и часть, а самого отправил к воде. В комнате Иван уже разложил инструменты и проверял чистые материалы, которые Буров отпустил до первого обоза.
Мы начали вмешательство, пока Степан ещё мог ответить на обращённый к нему вопрос. Повреждение оказалось тяжёлым. Я велел помощнику у головы следить за дыханием и откликаться каждый раз, когда оно меняется, он повторил поручение, глядя мне в глаза.
За стеной закричали носильщики, которых развернули от занятой