Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

Впрочем, терпеть не пришлось. Мыло приятно пахло травами. Марфа Григорьевна мылила меня при помощи мягкой губки, после обтирала мягким полотенцем, смоченным в тёплой воде.

Сложнее оказалось вымыть голову, но зато и удовольствия больше. Сильные пальцы промассировали мне с травяным мылом кожу головы. Затем няня чистой водой буквально до скрипа промыла мои волосы.

За это время девушки успели перестелить постель.

К приходу доктора я сидела на чистой простыне в чистой рубашке с полотенцем, обёрнутым вокруг головы. Сил не осталось, но я понимала, что доктора лучше встретить так, чтобы ему и в голову больше не пришло, что я нуждаюсь в его лечении.

Я всё-таки задремала сидя. Измученный организм требовал отдыха.

Проснулась от звука открывающейся двери.

— Идут, барышня, — успела шепнуть няня.

— Проходите, Григорий Иванович, — раздался от порога подслащённый голос Варвары Петровны. — Уж мы заждались.

— Пришёл, как обещал, — ответил ей мужской бас — глубокий и внушающий доверие. — Очнулась, говорите? Посмотрим, посмотрим. Горячка — она болезнь коварная. Три дня без сознания — это не шутки. Бывает, что такое улучшение временное. А потом…

Доктор не договорил, и тётка делано ахнула.

«Не дождётесь», — подумала я чисто по привычке.

Уж сколько меня стращали врачи в детстве: и что с таким сердцем до тридцати не доживу, и что из-за поясничной грыжи меня парализует непременно, если прям сейчас операцию не сделаю. Тут либо сломаться, либо крепче стать. Дожила до тридцати девяти и чувствовала себя отлично. Правда, поясницу порой прихватывало, так я ж не одна такая. А всем угрозам врачей положила конец бетонная плита. Куда уж местному эскулапу меня пугать?

Новую опасность я встретила с открытым забралом, то есть, тьфу, с открытыми глазами. Рядом с тёткой стоял мужчина примерно её возраста. Тёмный сюртук, жилет с часовой цепочкой, бородка клинышком и добродушное румяное лицо — ни дать ни взять доктор Айболит из детской сказки.

Только у меня сразу внутри холодок появился. Я его узнала. Видение, в котором этот эскулап наклонялся к моей руке со скальпелем, было настоящим.

Ёшкин кот! Тут надо быть настороже.

Доктор прошёл в комнату. До меня донёсся запах табака и чего-то едкого, возможно лекарственного.

Я еле удержалась, чтобы не поморщиться.

Доктор Айболит окинул меня оценивающим взглядом.

— О! Так мы уже даже сидим?

Я изобразила улыбку.

— Спасибо, Григорий Иванович, ваше лечение помогло. Только слабость ещё осталась.

— Ну, это немудрено. Однако вставать вам рановато.

Я покладисто кивнула.

Доктор пристроил на край стола массивный кожаный саквояж.

— Ну-с, голубушка Екатерина Павловна, — пробасил он, подходя ближе. — Изволили напугать родных. Сейчас проверим, как у вас дела.

Холодная рука обхватила моё запястье. Я невольно содрогнулась. Подушечки пальцев профессионально легли на точки, где прощупывается пульс. Пока ничего страшного.

Айболит достал из жилетного кармана массивные золотые часы, щёлкнул крышкой и замер, глядя на циферблат.

Я смотрела на его сосредоточенное лицо и думала: «Интересно, какой у меня сейчас пульс? Учитывая, что я только что узнала про кровопускание, купца Шубина и тётку-манипуляторшу, он должен зашкаливать».

— Пульс ещё скорый, — констатировал Григорий Иванович, — но уже ровный. Это хорошо. — Он убрал часы обратно в карман. — Язык, душенька, извольте показать.

Я послушно высунула язык.

Эта диагностика нам и по XXI веку знакома.

Доктор удовлетворённо хмыкнул, полез в саквояж и извлёк оттуда деревянную трубку, похожую на удлинённую катушку от ниток. Как такая штуковина называется, я не помнила, но в исторических фильмах её видела.

— Сядьте прямо, Катерина Павловна.

Марфа Григорьевна поправила подушки. Я выпрямилась.

Доктор, соблюдая приличия, приставил трубку к груди прямо поверх рубашки.

Слушал долго, перемещая трубку. Я старалась дышать ровно.

— Глубже вдохните, — велел он.

Я вдохнула.

— Ещё раз. Хорошо, теперь разверните барышню спиной ко мне.

Марфа моментально подскочила, чтобы помочь мне развернуться.

«Так вы за меня и есть будете?*» — вспомнилась фраза из древнего мультика.

При таком обслуживании мне явно грозит ожирение.

Григорий Иванович прослушал мои лёгкие со спины, выпрямился, убрал инструмент в саквояж — кажется, стетоскоп, вспомнилось слово — и повернулся к Варваре Петровне.

— Хрипов нет, — вынес он вердикт. — Горячка отступила. Осталось лишь нервическое истощение.

Нервическое? Варвара Петровна, молчавшая до этого, сделала шаг вперёд. Сейчас она напоминала охотничьего пса, сделавшего стойку на дичь. Глаза заблестели.

— Григорий Иванович, голубчик, — вкрадчиво начала она, — а скажите, что делать, если Катенька вдруг снова начнёт заговариваться? Мы ведь, пока она бредила, такого наслушались. Она и слова странные выкрикивала, и всё порывалась куда-то бежать, и родных не узнавала.

Я замерла.

Это она мне сейчас дорожку в психушку стелет?

Доктор взглянул на меня с лёгким прищуром. И почудилось, что в добрых глазах Айболита появилась нехорошая подозрительность.

Он перевёл взгляд на тётку, и я осторожно выдохнула.

— Видите ли, Варвара Петровна, — медленно произнёс Айболит, — после тяжёлых лихорадок ум бывает затуманен. Намедни одна дама в горячке ланцет у меня из руки выдернула. Порезалась и даже не заметила. При буйстве так бывает. К тому же в последнее время у многих девиц после болезни наблюдаются… гм… странные взгляды. Наберутся идей из французских романов, а потом воображают бог весть что. Диагнозы сами себе ставят. Их лечишь, а они угрожают.

— Да неужто, — всплеснула руками тётушка.

— Да-с, сударыня.

Доктор снова испытующе посмотрел на меня.

— Вам, Екатерина Павловна, в покое пребывать надобно. Никаких книг, кроме духовных, и спаси вас Бог от пустых раздумий. Если же близкие заметят в вас некую дерзость или, упаси Господь, буйство духа — пусть немедленно меня известят.

— Непременно, Григорий Иванович. Немедленно пошлю за вами.

Тётка метнула в меня предупреждающий взгляд.

Айболит помолчал, затем добавил весомо:

— На этот случай у нас есть холодные обёртывания и пиявки за уши. Очень, знаете ли, усмиряет нрав.

Меня передёрнуло.

«Пиявки за уши? — Я едва сдержала нервный смешок. — А если начну отбиваться, объявят буйной и 'Здравствуй, дурдом»?

— Что вы, Григорий Иванович, я буду выполнять всё, что вы велите, — выдавила я, преданно глядя врачу в глаза. — Я только и мечтаю, как бы поправиться и не доставлять тётушке хлопот.

Попутно проследила за реакцией тётки.

Варвара Петровна разглядывала меня молча. Выражение недоверия на её лице сменилось удовлетворением, затем произошла обратная миграция.