Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков
Никита предложил снять его с приёма на время новой проверки. Я согласился на одну смену под наблюдением Петра: Осип должен был повторить передачу на нескольких обычных поступлениях и получить подтверждение названного дежурного.
При этом я попросил записать и то, что он сделал для солдата. Семён вовремя заметил слабость, Осип освободил путь к врачу, а Никита сохранил проход между комнатами. Если вычеркнуть полезное действие ради пропущенного сообщения, следующий работник запомнит только опасность вмешиваться без моего приказа. Сам Осип слушал с опущенными глазами. Ему досталась вполне определённая работа на завтра, и я видел, что он уже прокручивает в уме, кого обязан будет окликнуть.
Местный помощник принёс ещё одну заметку: часть тех, кто после потери крови начал есть и восстанавливаться, спрашивала о привезённых нами сладких плитках. Он предложил дать их и тяжёлым раненым, раз средство уже помогало ослабевшим. Я попросил показать, кому именно и в каком состоянии он собирался это предложить.
Среди названных был человек, едва способный пить после ранения. Из небольшой проверенной партии гематогена мы выдавали пищу восстанавливающимся по отдельному назначению, человек у хирургического стола нуждался прежде всего в помощи врача и наблюдении.
— Запишите предложение возле тех, кто уже ест и кому его назначили, — сказал я, вернув помощнику список. — У нас мало плиток, и мы ещё следим, как люди их переносят. При внезапном кровотечении или ухудшении зовите врача и называйте перемену вслух. Сладкая плитка не остановит кровь и не исправит рану. Если больной не может пить, разговор о добавке к пище сейчас вообще не его задача.
Он зачеркнул два имени и оставил третье для осмотра в палате. Я проверил перечень выданного вместе с книгой Бурова: расход небольшой, каждый получивший мог ответить на вопросы о самочувствии. Разговор занял несколько минут, но избавил нас от удобной выдумки, которая особенно легко возникала после смерти Щербакова. Мне хотелось иметь средство, способное переломить исход. От такого желания гематоген не становился лекарством против заражения.
К полудню Никита переписал порядок следующей смены. У ворот один человек принимал сведения и вслух называл имя следующего, второй отвечал, что услышал. При задержке повозки посыльный сообщал также место и состояние людей, а Никита сразу решал, кого выслать. Отдельной строкой стояло время смены дежурного при палате. Я подписал изменения и попросил Ивана проверить их вечером на двух обычных поступлениях, без заранее подсказанных ответов.
Когда листы убрали со стола, Дитрих оставил рядом запись Щербакова. Он указал на последние часы: мы так и не нашли действия помощника, которое объясняло бы развитие болезни. Он предложил сохранить её среди случаев, к которым вернёмся при обсуждении ухода после тяжёлых операций.
Я вписал это поручение и закрыл папку. Разбор не подарил мне виновного, которого можно было бы наказать вместо бессилия. Зато на следующей смене у людей появятся понятные действия там, где вчера они ждали моей догадки.
После полудня пришла военная почта. Письмо Анны оказалось среди ведомостей, которые Никита принёс за подписью, и я узнал её руку раньше, чем прочёл адрес. Он предложил открыть конверт сразу, я сунул его в карман, потому что Пётр в это время проверял передачу у ворот. Там поступил солдат с уже сменённой повязкой. Осип назвал время, состояние и имя принимающего, дождался ответа и лишь тогда отпустил носильщиков. Пётр молча поставил отметку.
Я вернулся к письму вечером. Анна писала, что издатель начал готовить перевод к печати и согласился оставить на первом листе её полное имя. Алексей Иванович всё ещё считал, что женщине из их круга довольно домашнего чтения и добрых отзывов знакомых.
Она выслушала его и сама сообщила издателю, какую подпись проверит на пробном оттиске. В письме не было просьбы вмешаться в этот спор после возвращения. Она хотела, чтобы я узнал о принятом решении от неё.
На следующей странице рассказывалось о Матвее. Он пришёл с известием Августа о лечебнице и увидел на столе лист с названием пьесы. Прочёл «Своевольная дочь» как «Свекольная дочь», потом спросил Анну, зачем героине столько раз спорить с отцом, если всё дело в огороде. Она призналась, что смеялась дольше, чем объясняла ему значение слова. Август заглянул к ним на этот смех, услышал ошибку и обещал проверять, что именно Матвей читает вслух пациентам.
Я перечитал рассказ ещё раз. Матвей, оставшийся в Петербурге вопреки своей просьбе ехать с нами, продолжал учиться у Лебедева и находил время спорить о чужой пьесе. Август передавал вести о хозяйстве и по-прежнему следил, чтобы мальчик не получил работу только за умение быстро читать.
Анна добилась подписи в собственном деле. До этой страницы дом представал мне прежде всего списком обязанностей, которые я поручил другим перед отъездом. Теперь я видел несколько событий, не требовавших моего решения.
Письмо пришло слишком рано, чтобы быть ответом на рассказ о моей ошибке с расписанием. Мы писали навстречу друг другу и несколько недель жили без знания о том, что уже было сказано на другой стороне дороги. Я вынул из футляра чистый лист. Раньше мне хотелось дождаться хорошего исхода Щербакова и сообщить о нём вместе с новым порядком приёма. Такого исхода у меня не было, и откладывать письмо до следующей победы означало бы повторить прежнюю уловку.
Я поздравил Анну с её именем на книге и попросил прислать весть, когда она увидит пробный лист. Матвею пообещал при возвращении спросить о судьбе огорода, предварительно выслушав правильное название от него самого.
Потом написал о Степане: мы успели помочь ему в день ранения, он прожил ещё несколько суток и умер от тяжёлого осложнения, которое мы не смогли остановить. Я не описывал его боль и не отдавал Анне чужие последние часы ради доказательства собственной откровенности.
Я добавил, что рассказал товарищу Степана о смерти и до сих пор помню его вопрос об операции. Мы разбирали работу у ворот, нашли задержку и пропущенное сообщение, изменили порядок передачи.
Ни одно из этих исправлений не вернёт умершего, они понадобятся следующему человеку, которого повезут по той дороге. Я долго смотрел на строку, прежде чем оставить её в письме. Анна просила говорить о моём дне, и в этот день рядом со мной были также люди, которые продолжали учиться и работать.
В конце я попросил сохранить для меня один экземпляр перевода. Хотелось самому увидеть её имя